Кусь

Чанбин однажды начинает обращать на это внимание. Не специально. Может, что-то изменилось в его мировоззрении, может, встал не с той ноги, может, понял — это слишком. Но однажды, в гостях у Чана, садясь рядом за стол, он натыкается на пристальный взгляд Сынмина.
— Чанбин, — произносит он и мило (мстительно) улыбается.
Видимо, опять нужно выполнить какую-то работу. Правда, озадаченные переглядывания Чана и Джисона настораживают.
— Что? Я мою посуду? Убираю со стола?
Джисон открывает рот и тут же закрывает.
— И это тоже, — Сынмин двигает в сторону Чанбина свою чашку.
Чан оглядывается на Сынмина, и в его взгляде очень много беспокойства. Неужто, он боится, что Чанбин морду мелкому полезет бить. Ну, посуда и посуда, убрать со стола тоже не сложно, из этого раздувают всегда такую проблему, но Чанбину не сложно. Сложно оставаться равнодушным с Сынмином. Страшно узнать, почему у него такое отношение. Чем Чанбин заслужил это внимание или, точнее, впал в немилость.
Самое главное гадство ещё впереди.
Сынмин Чанбину нравится. Со всеми колкостями, двусмысленными улыбками и наглостью не по годам (их миллениум-лайн в этом месте совсем распоясалась).
Даже третьей грязной чашкой нравится. Когда они остаются вдвоём на кухне, Сынмин открыто вредничает перекладывая подтаявшее мороженое из чашки в чашку.
—Чем же я тебе не нравлюсь, что ты со мной ведешь себя так? — задает Чанбин вопрос между тем, как капнуть средство на губку и поднять глаза.
Сынмин подсовывает в мойку ещё одну тарелку, и ответ теряется под звуками воды и стукающейся посуды. Чанбин не уверен на все сто, но там было «нравишься»?
— Что?
— Нравишься мне, — говорит Сынмин тоном «какой же ты тупой, хён» и сбегает. По звукам, кажется, сразу из квартиры Чана сбегает.
Чанбин всё ещё не знает, мировозрение ли поменялось или подъем не с той ноги, но хочется рационально радоваться и иррационально нервировать одну четвертую миллениум-лайн.