Посвящается позвоночнику
Сколь бы чудовищным или, наоборот, бездарным день ни оказался, вывытягиваетесь на постели и -- больше вы не обезьяна, не человек, не птица,даже не рыба. Горизонтальность в природе -- свойство скорее геологическое,связанное с отложениями: она посвящается позвоночнику и рассчитана набудущее. То же самое в общих чертах относится ко всякого рода путевымзаметкам и воспоминаниям; сознание в них как бы опрокидывается навзничь иотказывается бороться, готовясь скорее ко сну, чем к сведению счетов среальностью. Записываю по памяти: путешествие в Бразилию. Никакое не путешествие,просто сел в самолет в девять вечера (полная бестолковщина в аэропорту:"Вариг" продал вдвое больше билетов на этот рейс, чем было мест; врезультате обычная железнодорожная паника, служащие (бразильцы)нерасторопны, безразличны; чувствуется государственность --национализированность -- предприятия: госслужащие). Самолет битком; вопитмладенец, спинка кресла не откидывается, всю ночь провел в вертикальномположении, несмотря на снотворное. Это при том, что только 48 часов назадприлетел из Англии. Духота и т. д. В довершение всего прочего, вместо девятичасов лету получилось 12, т. к. приземлились сначала в Сан-Пауло -- подпредлогом тумана в Рио, -- на деле же потому, что у половины пассажировбилеты были именно до Сан-Пауло. От аэропорта до центра такси несется по правому (?) берегу этой самойЯнварской реки, заросшему портовыми кранами и заставленному океанскимисудами, сухогрузами, танкерами и т. п. Кроме того, там и сям громоздятсясерые (шаровые) громады бразильского ВМФ. (В одно прекрасное утро я вышел изгостиницы и увидел входящую в бухту цитату из Вертинского: "А когда придетбразильский крейсер, капитан расскажет вам про гейзер...") Слева, сталобыть, от шоссе пароходы, порт, справа, через каждые сто метров, группышоколадного цвета подростков играют в футбол. Говоря о котором, должен заметить, что удивляться успехам Бразилии вэтом виде спорта совершенно не приходится, глядя на то, как здесь водятавтомобиль. Что действительно странно при таком вождении, так эточисленность местного населения. Местный шофер -- это помесь Пеле икамикадзе. Кроме того, первое, что бросается в глаза, это полноедоминирование маленьких "фольксвагенов" ("жуков"). Это, в сущности,единственная марка автомобилей, тут имеющаяся. Попадаются изредка "рено","пежо" и "форды", но они в явном меньшинстве. Также телефоны -- все системыСименс (и Шуккерт). Иными словами, немцы тут на коне, так или иначе. (Каксказал Франц Беккенбауэр: "Футбол -- самая существенная из несущественныхвещей".) Нас поселили в гостинице "Глория", старомодном четырнадцатиэтажномсооружении с весьма диковинной системой лифтов, требующих постояннойпересадки из одного в другой. За неделю, проведенную в этой гостинице, япривык к ней как к некоей утробе -- или внутренностям осьминога. Вопределенном смысле гостиница эта оказалась куда более занятной, чем мирвовне. Рио -- вернее, та часть его, которую мне довелось увидеть, -- весьмаоднообразный город, как в смысле застройки, так и планировки; и в смыслебогатства, и в смысле нищеты. Двух-трехкилометровая полоса земли междуокеаном и скальным нагромождением вся заросла сооружениями, а ля этот идиотКорбюзье. Девятнадцатый и восемнадцатый век уничтожены совершенно. В лучшемслучае вы можете наткнуться на останки купеческого модерна конца века с еготипичным сюрреализмом аркад, балконов, извивающихся лестниц, башенок,решеток и еще черт знает чем. Но это -- редкость. И редкость же маленькиечетырех-трехэтажные гостиницы на задах в узких улицах за спиной этихоштукатуренных громад; улочки, карабкающиеся под углом минимум в 75 градусовна склоны холмов и кончающиеся вечнозеленым лесом, подлинными джунглями. Вних, в этих улицах, в маленьких виллах, в полудоходных домах живет местное-- главным образом обслуживающее приезжих -- население: нищее, немногоотчаянное, но в общем не слишком возражающее против своей судьбы. Здесьвечером вас через каждые десять метров приглашают поебаться, и, согласноутверждению зап. германского консула, проститутки в Рио денег не берут --или, во всяком случае, не рассчитывают на получение и бывают чрезвычайноудивлены, если клиент пожелает расплатиться. Похоже на то, что Его Превосходительство был прав. Проверить не быловозможности, ибо был, что называется, с утра до вечера занят делегаткой изШвеции, мастью и бездарностью в деле чрезвычайно напоминавшей К. Х., с тойлишь разницей, что та не была ни хамкой, ни психопаткой (впрочем, я тоже былтогда лучше и моложе и, не представь меня К. тогда своему суженому и ихзлобствующему детенышу, мог бы даже, как знать, эту бездарность преодолеть).На третий день моего пребывания в Рио и на второй этих шведских игр мыотправились на пляж в Копакабане, где у меня вытащили, пока я загорал,четыреста дубов плюс мои любимые часы, подаренные мне Лиз Франк шесть летназад в Массачузетсе. Кража была обставлена замечательно, и, как ко всемуздесь, к делу была привлечена природа -- в данном случае в образе пегойовчарки, разгуливающей по пляжу и по наущению хозяина, пребывающего вотдалении, оттаскивающей в сторону портки путешественника. Путешественник,конечно же, не заподозрит четвероногое: ну, крутится там собачка однапоблизости, и все. Двуногое же тем временем потрошит ваши портки, гуманнооставляя пару крузейро на автобус до гостиницы. Так что об экспериментах сместным населением не могло быть и речи, что бы там ни утверждал немецкийконсул, угощая нас производящей впечатление жидкостью собственногоизготовления, отливавшей всеми цветами радуги. Пляжи в Рио, конечно же, потрясающие. Вообще, когда самолет начинаетснижаться, вы видите, что почти все побережье Бразилии -- один непрерывныйпляж от экватора до Патагонии. С вершины Корковадо -- скалы, доминирующейнад городом и увенчанной двадцатиметровой статуей Христа (подаренной городуне кем иным как Муссолини), открывается вид на все три: Копакабана, Ипанама,Леблон -- и многие другие, лежащие к северу и к югу от города, и набесконечные горные цепи, вдоль чьих подошв громоздятся белые бетонныеджунгли этого города. В ясную погоду у вас впечатление, что все ваши самыевосхитительные грезы суть жалкое, бездарное крохоборство недоразвитоговоображения. Боюсь, что пейзажа, равного здесь увиденному, не существует. Поскольку я пробыл там всего неделю, все, что я говорю, не выходит, поопределению, за рамки первого впечатления. Отметив сие, я могу толькосказать, что Рио есть наиболее абстрактное (в смысле культуры, ассоциации ипроч.) место. Это город, где у вас не может быть воспоминаний, проживи вы внем всю жизнь. Для выходца из Европы Рио есть воплощение биологическойнейтральности. Ни один фасад, ни одна улочка, подворотня не вызовут у васникаких аллюзий. Это город -- город двадцатого века, ничего викторианского,ничего даже колониального. За исключением, пожалуй, здания пассажирскойпристани, похожей одновременно на Исаакиевский собор и на вашингтонскийКапитолий. Благодаря этому безличному (коробки, коробки и коробки),имперсональному своему характеру, благодаря пляжам, адекватным в своихмасштабах и щедрости, что ли, самому океану, благодаря интенсивности,густоте, разнообразию и совершенному несовпадению, несоответствию местнойрастительности всему тому, к чему европеец привык, Рио порождает ощущениеполного бегства от действительности -- как мы ее привыкли себе представлять.Всю эту неделю я чувствовал себя, как бывший нацист или Артюр Рембо: всепозади -- и все позволено. Может быть даже, говорил я себе, вся европейская культура, с еесоборами, готикой, барокко, рококо, завитками, финтифлюшками, пилястрами,акантами и проч., есть всего лишь тоска обезьяны по утраченному навсегдалесу. Не показательно ли, что культура -- как мы ее знаем -- и расцвела-тоименно в Средиземноморье, где растительность начинает меняться и как быобрывается над морем перед полетом или бегством в свое подлинноеотечество... Что до конгресса ПЕН-Клуба, это было мероприятие, отчаянное посвоей скуке, бессодержательности и отсутствию какого бы то ни было отношенияк литературе. Марио Варгас Льоса и, может быть, я были единственнымиписателями в зале. Сначала я просто решил игнорировать весь этот бред; но,когда вы встречаетесь каждое утро с делегатами (и делегатками -- в делегадкими делегатками) за завтраком, в холле, в коридоре и т. д., мало-помалуэто начинает приобретать черты реальности. Под конец я сражался как лев засоздание отделения ПЕН-Клуба для вьетнамских писателей в изгнании. Меня дажеразобрало, и слезы мешали говорить. Под конец составился октаэдр: Ульрих фон Тирн со своей женой, ФернандоБ. (португалец) с женой, Томас (швед) с дамой из Дании и с Самантхой (т. е.скандинавский треугольник в его случае) и я со своей шведкой. Плюс-минус двазап. немца, полупьяные, полусумасшедшие. В этой -- или примерно в этой --компании мы слонялись из кабака в кабак, выпивали и закусывали. Каждый день,натыкаясь друг на друга за завтраком в кафетерии гостиницы или в холле, мызадавали друг другу один и тот же вопрос: "Что вы поделываете вечером?" -- ив ответ раздавалось название того или иного ресторана или же названиезаведения, где отцы города собирались нас сегодня вечером развлекать сприсущей им, отцам, торжественной глупостью, спичами и т. п. На открытиеконгресса прибыл президент Бразилии генерал Фигурейдо, произнес три фразы,посидел в президиуме, похлопал Льосу по плечу и убыл в сопровожденииогромной кавалькады телохранителей, полиции, офицеров, генералов, адмиралови фотографов всех местных газет, снимавших его с интенсивностью людей, какбы убежденных, что объектив в состоянии не столько запечатлеть поверхность,сколько проникнуть внутрь великого человека. Занятно было наблюдать всю этушваль, готовую переменить хозяина ежесекундно, встать под любое знамя всвоих пиджаках и галстуках, и белых рубашках, оттеняющих их напряженныешоколадные мордочки. Не люди, а какая-то помесь обезьяны и попугая. Плюспреклонение перед Европой и постоянные цитаты то из Гюго, то из Мальро сдовольно приличным акцентом. Третий мир унаследовал все, включая комплекснеполноценности Первого и Второго. "Когда ты улетаешь?" -- спросил меняУльрих. "Завтра", -- ответил я. "Счастливец", -- сказал он, ибо он оставалсяв Рио, куда прибыл вместе со своей женой -- как бы спасать брак, что,впрочем, ему уже вполне, по-моему, удалось. Так что он будет покаместторчать в Рио, ездить на пляж с местными преподавателями немецкойлитературы, а по ночам, в гостинице, выскальзывать из постели и в однойрубашке стучаться в номер Самантхи. Ее комната как раз под его комнатой.1161 и 1061. Вы можете обменять доллары на крузейро, но крузейро на долларыне обмениваются. По окончании конгресса я предполагал остаться в Бразилии дней на десятьи либо снять дешевый номер где-ниб. в районе Копакабаны, ходить на пляж,купаться и загорать, либо отправиться в Бахию и попытаться подняться вверхпо Амазонке и оттуда в Куско, из Куско -- в Лиму и назад, в Нью-Йорк. Ноденьги были украдены, и, хотя я мог взять 500 дубов в "Америкен экспресс",делать этого не стал. Мне интересен этот континент и эта страна в частности;но боюсь, что я видел уже на этом свете больше, чем осознал. Дело даже не всостоянии здоровья. В конце концов, это было бы даже занятно для русскогоавтора -- дать дуба в джунглях. Но невежество мое относительно южнойтематики столь глубоко, что даже самый трагический опыт вряд ли просветил быменя хоть на йоту. Есть нечто отвратительное в этом скольжении поповерхности с фотоаппаратом в руках, без особенной цели. В девятнадцатомвеке еще можно было быть Жюль Верном и Гумбольдтом, в двадцатом следуетоставить флору и фауну на их собственное усмотрение. Во всяком случае, явидел Южный Крест и стоял лицом к солнцу в полдень, имея запад слева ивосток -- справа. Что до нищеты фавел, то да простят мне все те, кто напрощение способен, она -- нищета эта -- находится в прямой пропорции кнеповторимости местного пейзажа. На таком фоне (океана и гор) социальнаядрама воспринимается скорее как мелодрама не только ее зрителями, но исамими жертвами. Красота всегда немного обессмысливает действительность;здесь же она составляет ее -- действительности -- значительную часть. Нервный человек не должен -- да и не может -- вести дневниковые записи.Конечно, хотелось бы удержать хоть что-нибудь из этих семи дней -- хоть этичудовищные по своим размерам шашлыки (чураско родизио), но мне уже на второйдень хотелось назад, в Нью-Йорк. Конечно, Рио пошикарней Сочи, ЛазурногоБерега, Палм-Бич и Флориды, несмотря на плотную пелену выхлопных газов, ещеболее невыносимых при тамошней жаре. Но -- и, быть может, это главное --сущность всех моих путешествий (их, так сказать, побочный эффект,переходящий в их сущность) состоит в возвращении сюда, на Мортон-стрит: вовсе более детальной разработке этого нового смысла, вкладываемого мною в"домой". Чем чаще возвращаешься, тем конкретней становится эта конура. И темабстрактней моря и земли, в которых ты странствуешь. Видимо, я никогда ужене вернусь на Пестеля, и Мортон-ст. -- просто попытка избежать этогоощущения мира как улицы с односторонним движением. После победы в битве за аннамитов в изгнании выяснилось, что у Самантхидень рождения -- ей исполнилось то ли 35, то ли 45 лет, -- Ульрих с женой,то же самое Фернандо Б., Самантха плюс Великий Переводчик (он-то, можетбыть, и был главный писатель среди всех нас, ибо на нем репутация всегоэтого континента и держится) отправились в ресторацию отмечать. Сильноодурев от выпитого, я принялся донимать Великого Переводчика насчет егоживого товара в том смысле, что все они, как штатские в 19-м веке, обдираютнашего брата европейца, плюс, конечно, еще и штатских, плюс, конечно, свояэтнография. Что "Сто лет одиночества" -- тот же Томас Вулф, к-рого -- так ужмне не повезло -- я как раз накануне "ста лет" прочел, и это ощущение"переогромленности" тотчас было узнаваемо. Вел. Пер. мило и ленивоотбивался, что да, дескать, неизбежная тоска по мировой культуре и что нашбрат европеец тоже этим грешит, а евразиец, может, даже еще больше (тут явспомнил милюковское: "Почему Евразия? Почему -- учитывая географич.пропорцию -- не Азеопа?"), что психоанализ под экватором еще не привился ипоэтому они в состоянии на свой счет сильно фантазировать, в отличие отнынешних штатских людей например. Ульрих, зажатый между Самантхой и ничегоне секущей благоверной, заметил, что во всем виноват модернизм, что послеего разреженности читателя потянуло на травку, жвачку и разносолы этилатиноамериканские и что вообще одно дело Борхес, а другое -- вся этажизнерадостная шпана. "И Кортазар", -- говорю я. "Ага, Борхес и Кортазар",-- говорит Ульрих и глазами показывает на Самантху, потому что он в шортах иона лезет в них к нему рукой слева, не видя, что благоверная норовит туда жесправа. "Борхес и Кортазар", -- повторяет он. Потом откуда ни возьмисьпоявляются два пьяненьких немца, увлекают спасенную жену и Вел. Пер. спортугалами в какие-то гости, а Самантха, Ульрих и я возвращаемся вдольКопакабаны в "Глорию", в процессе чего они раздеваются донага и лезут вокеан, где и исчезают на пес знает сколько, а я сижу на пустом пляже,сторожу тряпье и долго икаю, и у меня ощущение, что все это уже со мнойкогда-то происходило. Пьяный человек, особенно иностранец, особенно русский, особенно ночью,всегда немного беспокоится, найдет ли он дорогу в гостиницу, и от этогобеспокойства постепенно трезвеет. В моем номере в "Глории" -- довольно шикарном по любым понятиям(как-никак я был почетным членом американской делегации) -- висело огромноеозероподобное зеркало, потемневшее и сильно зацветшее рыжеватой ряской. Ононе столько отражало, сколько поглощало происходящее в комнате, и я часто,особенно в сумерках, казался себе неким голым окунем, медленно в немплавающим среди водорослей, то удаляясь, то приближаясь к поверхности. Этоощущение было сильней реальности заседаний, разговоров с делегатами,интервью прессе, так что все происходившее происходило как бы на дне, назаднем плане, затянутое тиной. Может быть, дело было в стоявшей жаре, откоторой это озеро было единственной подсознательной защитой, ибоэйр-кондишен в "Глории" не существовало. Так или иначе, спускаясь в залзаседаний или выходя в город, приходилось совершать усилие, как бы вручнуюнаводя сознание, речь и зрение на резкость -- также, впрочем, и слух. Такбывает со строчками, неотвязно тебя преследующими и к делу совершенно неотносящимися -- своими и чужими; чаще всего с чужими, с английскими дажечаще, чем с русскими, особенно с оденовскими. Строчки -- водоросли, и вашапамять -- тот же окунь, между ними плутающий. С другой стороны, возможно,все объясняется бессознательным нарциссизмом, обретающим посредствомраспадающейся амальгамы оттенок отстранения, некий вневременной привкус, ибосмысл всякого отражения не столько в интересе к собственной персоне, скольково взгляде на себя извне. Шведской моей вещи все это было довольно чуждо, иинтерес ее к зеркалу был профессионально дамский и отчасти порнографический:вывернув шею, она разглядывала в нем самое себя в процессе, а не водорослиили того же окуня. Слева и справа от озера висели две цветные литографии,изображающие сбор манго полуодетыми негрессами и панораму Каира; ниже серелнедействующий телевизор. Среди делегатов было два совершенно замечательных сволочных экземпляра:пожилая стукачка из Болгарии и подонистый пожилой литературовед из ГДР. Онаговорила по-английски, он по-немецки и по-французски, и ощущение от этогобыло (у меня, во всяком случае) фантастическое: загрязнение цивилизации.Особенно мучительно было выслушивать всю эту отечественного производстваахинею по-английски: ибо инглиш как-то совершенно уже никак для этого неподходит. Кто знает, сто лет назад, наверно, то же самое испытывал и русскийслушатель. Я не запомнил их имен: она -- эдакая Роза Хлебб, майор запаса,серое платье, жилотдел, очки, на работе. Он был еще и получше, литературоведс допуском, более трепло, нежели сочинитель -- в лучшем случае, что-нибудь"О стилистике раннего Иоганнеса Бехера" (того, к-рый сочинил этот сонет надень рождения Гуталина, начинающийся: "Сегодня утром я проснулся отощущения, что тысяча соловьев запела одновременно...". Тысяча нахтигалей).Когда я вылез со своим вяканьем в пользу аннамитов, эти двое зашикали, иДойче Демократише запросил даже президиум, какую такую страну я представляю.Потом, апре уже самого голосования, канает, падло, ко мне, и начинаетсячто-то вроде "мы же не знаем их творчества, а вы читаете по-ихнему, все жемы европейцы и прочая", на что я сказал что-то насчет того, что у них там вИндочайне народу в Н раз побольше, чем в Демократише и не-демократише вместевзятых и, следовательно, есть все шансы, что имеет место быть эквивалентАнны Зегерс унд Стефана Цвейга. Но вообще это больше напоминает цыган набазаре, когда они подходят к тебе и, нарушая территориальный императив,ныряют прямо тебе в физию -- что ты только бабе своей, да и то не всегдапозволяешь. Потому что на нормальном расстоянии кто ж подаст. Эти тоже запуговицу берут, грассируют и смотрят в сторону сквозь итальянские (оправа)очки. Континентальная шушера от этого млеет, потому что -- полемика у?-мо?,цитата то ли из Фейербаха, то ли еще из какой-то идеалистической падлы,седой волос и полный балд?ж от собственного голоса и эрудиции. Чучмекистан от этого тоже млеет, и даже пуще европейца. Там былонавалом этого материала из Сенегала, Слоновой Кости и уж не помню, откудаеще. Лощеные такие шоколадные твари, в замечательной ткани, кенки отБалансиаги и проч., с опытом жизни в Париже, потому что какая же это жизньдля левобережной гошистки, если не было негра из Третьего мира, -- и толькоэто они и помнят, потому что собственные их дехкане, феллахи и бедуины имсовершенно ни с какого боку. Ваш же, кричу, цветной брат страдает. Нет,отвечают, уже договорились с Дойче Демократише, и Леопольд Седар Сенгор тожене велел. С другой стороны, если бы конгресс был не в Рио, а где-ниб. средиелочек и белочек, кто знает, может, и вели бы они себя по-иному. А тут ужбольно все знакомо, пальмы да лианы, кричат попугаи. У белого человека вестисебя нагло в других широтах основания как бы исторические, крестоносные,миссионерские, купеческие, имперские -- динамические, одним словом. Эти женикогда экспансии никакой не предавались; так что и впрямь, может, лучше ихкуда-нибудь по снежку, нахальства поубавится, сострадание, может, проснетсяв Джамбулах этих необрезанных. Противней всего бывало, когда от этого чего-нибудь разбаливалось, -- ивообще, когда прихватывает там, где нет инглиша, весьма неуютно. Как говорилОден, больше всего я боюсь, что окочурюсь в какой-нибудь гостинице, кбольшой растерянности и неудовольствию обслужив. персонала. Так это,полагаю, и произойдет, и бумаги останутся в диком беспорядке -- но думать обэтом не хочется, хотя надо. Не думаешь же не от того, что неохота, а оттогочто эта вещь -- назовем ее небытие, хотя можно бы покороче, -- не хочет,чтобы ты разглашал ее тайны, и сильно тебя собой пугает. Поэтому даже когдаи думаешь -- испугавшись, но от испуга оправившись, все равно незаписываешь. Странное это дело, вообще говоря, потому что мозг из твоегосоюзника, чем он и должен быть во время бенца, превращается в пятую колоннуи снижает твою и так уж не Бог весть какую сопротивляемость. Думаешь не отом, как из всего этого выбраться, но созерцаешь картины, сознаньемживописуемые, каким макабром все это кончится. Я лежал на спине в "Глории",пялился в потолок, ждал действия таблетки и появления шведки, у которойтолько пляж и был на уме. Но своего я все-таки добился, и аннамитам моимвсе-таки секцию утвердили, апре чего маленькая, крошечная вьетнамочка вслезах благодарила меня от имени всего ихнего народа, говоря, что еслиприеду в Австралию, откуда они ее в складчину послали в Рио, то примутпо-царски и угостят ушами от кенгуру. Ничего бразильского я так себе и некупил; только баночку талька, потому что стер, шатаясь по городу, нежноеместо. Лучше всего были ночные разговоры с Ульрихом в баре, где местный таперс чувством извлекал из фоно "Кумпарситу", "Эль Чокло" (что есть подлинноеназвание "аргентинского танго"), но совершенно не волок "Колонел-буги".Причина: южный -- другой -- сентиментальный, хотя и не без жестокости, --темперамент: неспособность к холодному отрицанию. Во время одного из них --черт знает о чем, о Карле Краусе, по-моему, -- моя шведская вещь, по имениUlla, присоединилась к нам и через 10 минут, не поняв ни слова, совершенновзбешенная, начала пороть нечто такое, что чуть было ей не врезал. Чтоинтересно во всем этом, что в человеке просыпается звереныш, дотоле спящий;в ней это был скунс, вонючий хорек по-нашему. И это чрезвычайно интересно --следить за пробуждением бестии в существе, к-рое только час назад шевелилобумагами и произносило напичканные латинизированными речениями спичи передмикрофоном, урби эт орби. Помню очаровательное, светло-палевое с темно-синимрисунком платье, ярко-красный халат поутру -- и лютую ненависть животного,которое догадывается, что оно животное, в два часа ночи. Танго, шушукающиесяв полумраке парочки, сладкий шнапс и недоуменный взгляд Ульриха. Небось,сидел, подлец, и размышлял, к кому сейчас лучше отправиться: в спасенный ужебрак -- или к Самантхе, справедливо заторчавшей на образованном европейце. По окончании всего мероприятия отцы города задали нечто с алкоголем иптифурами в Культурном центре, к-рый со всей своей авангардной архитектуройнаходится на расстоянии световых лет от Рио, и по дороге как туда, так и,тем более, обратно октаэдр начал понемногу менять свою конфигурацию спомощью М. С., проявившего себя подлинным этнографом и ополчившегося напереводчицу из местных. Потом начался разъезд. Шведская вещь отправлялась встрану серебра, и я не успел с ней попрощаться. Треугольник (Ульрих, егоблаговерная и С.) -- в Бахию и дальше вверх по Амазонке и оттуда -- доКуско. Пьяненькие немцы -- восвояси, а я, без башлей, хватаясь за сердце и срваным пульсом, -- по месту жительства. Португалец (таскавший нас накакое-то местное действо, выдаваемое им за чуть ли не "ву-дуу", а на делеоказавшееся нормальной языческой версией массового очищения в одном израбочих -- и кошмарных -- кварталов: клочковатая растительность, монотонноепение идиотского какого-то хора -- и все в школьном зале, -- литографииикон, теплая кока-кола, страшные язвенные собаки, и никак не поймать таксиобратно) со своей тощей, высокой и ревнивой бабой -- на какой-то ему одному-- ибо говорит на местном языке -- ведомый полуостров, где творят чудеса всмысле восстановления потенции. Хотя любая страна -- всего лишь продолжениепространства, есть в этих странах Третьего мира какое-то особое отчаяние,особая, своя безнадега, и то, что у нас осуществляемо госбезопасностью, тутпроисходит в результате нищеты. Еще там развлекал меня местный человек, югослав по рождению, воевавшийто ли против немцев, то ли против итальянцев и хватавшийся за сердце ничутьне меньше моего. Оказалось, что читал чуть ли не все, обещал раздобыть"Гермес-Бэби" с моим любимым шрифтом, кормил в "чураскерии" на пляже Леблон.Встречая такого сорта людей, всегда чувствую себя жуликом, ибо того, за чтоони меня держат, давно (с момента написания ими только что прочтенного) несуществует. Существует затравленный психопат, старающийся никого не задеть-- потому что самое главное есть не литература, но умение никому непричинить бо-бо; но вместо этого я леплю что-то о Кантемире, Державине ииже, а они слушают, разинув варежки, точно на свете есть нечто еще, кромеотчаяния, неврастении и страха смерти. Как говорил Акутагава: "У меня нетникаких принципов; у меня (есть) только нервы". Любопытно: не то же личувствуют, особенно напиваясь, официальные посланцы русской культуры, волочасвои кости по разным там Могадишо и берегам слоновой кости. Потому что везде-- пыль, ржавая земля, куски неприбранного железа, недостроенные коробки исмуглые мордочки местного населения, для которого ты ничего не значишь также, как и для своего. Иногда еще вдали синеет море. Как бы ни начинались путешествия, заканчиваются они всегда одинаково:своим углом, своей кроватью, упав в которую забываешь только чтопроисшедшее. Вряд ли я окажусь когда-нибудь снова в этой стране и в этомполушарии, но, по крайней мере, кровать моя по возвращении еще более "моя",и уже одного этого достаточно для человека, который покупает мебель, а неполучает ее по наследству, чтоб усмотреть смысл в самых бесцельныхперемещениях. 1978