[КАВИЛОШКИ] Сборник драбблов

- Давай ширнемся?

Фраза звучит в безмолвной тишине темной подворотни как гром средь ясного неба. Радан надеется лишь на свой отнюдь не музыкальный слух. Ему не послышалось?

Будь это кто-нибудь другой, Радан бы сию же минуту смотался оттуда подобру-поздорову, однако когда какую-нибудь авантюру предлагает никто иной как Кавински, она обычно обещает быть незабываемой по всем ощущениям - и не важно, будь то шумная вечеринка или ночь в ментовке. Отмывание чьей-то крови с лобового стекла дорогущей тачки, брождения по крышам небоскребов и отвратительное похмелье с утра обычно тоже сопутствуют какому-нибудь ночному приключению. Во всяком случае, Радан пока жив, его не стерли и не посадили в обезьянник, так не значит ли это, что Винсу можно довериться?

Да и с такими связями, наверное, найти качественный препарат особенных сложностей не вызовет.

Однако.

- Ты с ума сошел? - тихо спрашивает Радан, пока мозг его тщательно взвешивает все «за» и «против».

И если схождением с ума можно назвать одну крошечную мысль, язвочку на небе, мешающую жить, камешек в ботинке, вечно мозолящее глаза пятнышко на линзе очков - то да, можно сказать со стопроцентной вероятностью, что Винс рехнулся окончательно и бесповоротно. Иначе никак и не объяснить внезапную тягу к наркотикам, если только не уничтожить к чертям все свои мысли. Это как бесконечно прокручивающийся перед глазами эпизод из жизни, о существовании которого хотелось бы забыть, но оттого он и становится только назойливее.

Кажется, во всей Алотерре не осталось утюгов, откуда бы не трещал голос Кейт об ужасном имперском тоталитаризме и распрекрасном Дейве на пару с говорящей консервной банкой. Но что бы они там не делали, вся эта заварушка в любом случае не прошла бы мимо него. Винсу вообще кажется, что такими темпами эта их внезаконная деятельность давно бы уже послужила всей их шайке-лейке билетом на допрос к Инспектору, а после и в мир иной. Однако ни Войд, ни Главный секретарь, ни менты в упор ничего не замечают. Да и он в чужие дела не лезет. В этом и состоит весь принцип.

Да только на душе всякий раз становится мерзко, стоит только одной единственной мыслишке промелькнуть на долю секунды - Дейв и его консервная банка. Можно даже без банки, Дейв сам по себе вызывает трепет в грудной клетке. И неясно, то ли от злости на саму мысль, то ли от переизбытка чувства прекрасного. Это начинает надоедать.

Будь у него опухоль, ее звали бы Дейв.

***

«За» все же перевешивают «против».

- Тут неподалеку есть бар, - начинает Винс, возмущения друга совершенно игнорируя. - Там один мой знакомый барыга обычно ошивается. У него можно раздобыть чего-нибудь.

- До комендантского часа пятнадцать минут. - Радан чешет затылок и смотрит на носки своих ботинок. Все же, будь это кто-нибудь другой, Радан бы ни на секунду не засомневался в провальности идеи. Но то его друг. А он херни не скажет.

***

Здесь всем все равно. Бар напоминает, скорее, притон, где время твоего в нем нахождения измеряется в количестве оставленных бармену чаевых. И тут Радану тоже становится как-то все равно. И его опасения, жизненные ценности, здравый смысл - все это больше не имеет значения, потому что Радан уверен, что ничего плохого не случится. Он имеет право вытворить что-нибудь такое, что сделает его «круче» в глазах ровесников. Может быть, его мышление иногда напоминает подростковое, а то и совсем уж детское, но ведь нельзя же понять, что плохо, а что нет, никогда не попробовав. Если не с чем сравнивать, будешь ли ты знать, насколько хреновой может быть жизнь?

Винс все же достает откуда-то пакетик белого порошка и какой-то подозрительного вида шприц.

Он никогда не читал Радану лекций о вреде наркотиков.

Перетянутая крепким жгутом рука бледнеет, а на запястье выступают вены. Тонкая игла прокалывает кожу, и Радан вдруг чувствует себя, как в детстве, на приеме у доктора. Страшно, волнующе, больно, но после мама обещала конфетку.

Он делает это впервые, но совершенно уверен - все под контролем. Все в порядке. Кавински можно доверять.

А у Винса руки трясутся как в первый раз, сердце колотится быстрее. Несколько лет в завязке - и вот опять. И пока Радан в мыслях пребывает в кабинете врача, Кавински, как десять лет назад, на хате у кореша в первый раз колет в вену. Воспоминания не очень приятные - сначала тряслись руки, а потом...

А потом стало как-то наплевать. На все. В целом. И на вернувшуюся с алгоритма маму кореша, и на разного рода ругательства в свой адрес, и на прохладу ночного Альт-Сити со всеми своими прелестями в виде копов и штрафов...

...и на отвратительные отходняки на утро, когда единственное, чего хочется - залезть, спотыкаясь, в петлю; рыдать от фантомных болей и выблевать собственное сердце.

...и на перспективу возможной передозировки.

...и на все последствия.

...и на оповещение Империи, и на бледного, как снег, Радана чуть ли не с пеной у рта.

Глаза его широко распахнуты, рот приоткрыт, и белая густая слюна стекает с губ.

Какая там доза - смертельная?

Нет смысла мыть шприц. Жидкий прозрачно-белый раствор окрашивается в розовый вокруг иглы от крови Радана, и вместе с препаратом проникает под кожу Винса.

Он и забыл те ощущения, когда кровь, едкая как кислота, бурлящая в венах, как вулканическая лава, бьет в голову, будто куском арматуры по затылку. И так дает, что и мысли все сами собой растворяются в наркотиках. Серое вещество в мозгах закипает, смешивается с кровью и застилает взгляд туманной пеленой. Стекает по щекам. Бьет в уши. Растворяет мысли. Растворяет сознание.

И вдруг становится так хорошо - без мыслей, с пустотой в голове и полной концентрацией на физических ощущениях. Трясутся руки. Темнеет в глазах.

Где-то рядом надрывается и стонет от переизбытка дофамина Радан.

***

Тянет блевать. И где ваша хваленая Райя со своими лечебными сверхспособностями, когда она действительно нужна?

Райи нет поблизости. Дейв стоит в темноте в полнейшем одиночестве. Он не двигается. Его кожа белая, словно мрамор, он смахивает на мертвеца. Однако стоит по стойке смирно, руки по швам, а на лице ноль эмоций.

И опять мозолит глаза.

Проходят секунды, минуты, может быть, целая вечность, пока Винс осознает, что Дейв совсем не один в темноте. Он сам стоит перед ним, но не чувствует своего тела. Кромешная темнота кругом. Растворяет сознание. Трясутся руки. Тянет блевать.

То ли наркотики по мозгам дали, то ли Вселенная схлопнулась.

Эффект забвения долго не длится. Несколько минут спустя все равно начинаешь думать. Сразу куча мыслей вихрем кружатся в башке.

Дейви. Фрактальная личность.

Жалкий комиссаришка. Консервная банка.

Если говорить о каждой личности как о шестеренке, то никто не способен достичь просветления. Шестеренкам некогда задумываться о смысле жизни. Во всяком случае, они всего лишь один слаженный механизм, детальки которого ежедневно ломаются. Ты шестеренка. И ты сломаешься. И тогда в твоей смерти смысла будет больше, чем в твоей жизни.

Детальки легко заменимы.

Нет разницы между тобой и другой шестеренкой. Чтобы выполнять свои функции, шестеренке совсем не обязательно иметь личность.

Дейв стои́т и улыбается. Он дышит. Он излучает тепло. И Кавински это чувствует, подходя ближе.

В темноте больше никого нет.

Дейв здесь, прямо перед ним, сто́ит только руку протянуть. Он не галлюцинация.

Кажется, Вселенная схлопнулась.

Винс уверен - Дейв настоящий. В этой темноте, где нет больше ничего, где никого больше не существует, где нет Империи - он не шестеренка.

Детальки легко заменимы.

Ты шестеренка.

И ты сломаешься.

И ты больше не будешь шестеренкой.

***

Дейв улыбается. Он выглядит живым. Бледность не болезненна, она красива - его черты лица напоминают хрусталь. Он прекрасен в своем совершенстве.

Стоит только руку протянуть. И Винс протягивает, касаясь его плеча так осторожно, будто боясь спугнуть. Тело его отдает жаром в пустоте темного ничего, а сам Дейв даже не двигается. Но одно ясно точно - он не галлюцинация, не какая-нибудь картинка или голограмма. Он живой, теплый и осязаемый.

В животе бьются в предсмертной агонии сотни бабочек. Трепет в груди становится таким сильным, что сердце колотится где-то в затылке. И снова тянет блевать. Кровью и кишками - лишь бы больше этого всего не чувствовать. Это не похоже на отходняк, потому что это - самый пик блаженства. Это - концентрация счастья, и его так много, что становится невыносимо. Хочется плакать.

Винс падает на Дейва, полностью погружаясь в тепло его тела. Или только так думая. Жар вокруг - не горячка ли?

- Все хорошо, - произносит Дейв. Из его уст эта фраза не звучит примитивно и бессмысленно. Она насквозь пропитана дружеской любовью и заботой, такой, которую Дейв проявляет ко всем своим друзьям. Он не осуждает.

Дейв не говорит о том, что где-то за пределами разума Винса трясут за плечи и умоляют не отключаться. Он не говорит, что это - плохо. Это часть его морального разложения и разрушения как личности. Это, может быть, последняя стадия, а дальше только безумие. Или смерть. Тут уж на выбор.

Лучше существовать как кусок вечно несчастного дерьма, но с мгновениями счастья или быть дерьмом всегда?

***

- Эй, Винс! Але! - Радан трясет его за плечи так яростно, как только позволяет расслабленное тело. По венам стремится, кипящая от возбуждения и эйфории, кровь. В голову долбит наркотик. Трясутся руки. В животе нарастает тревога, дыхание учащается, а в глазах читается страх, с каждой секундой ударяя по сердцу новым приступом паники.

Сломайте шестеренку, и она станет личностью.

***

Кавински и сам не понял, как пришел к выводу, что Дейв - явно не от мира сего. Он добрейшей души человек. Он всегда и всем стремится помочь, рискуя жизнью, не задумывается о собственной выгоде. Это даже странно: он многое делает в ущерб себе. Но парадокс в том, что ущерб этот всегда возмещается чьей-нибудь благодарностью и огромной любовью. Дейва просто нельзя не любить. Он, может, и ошибка в системе, но не несет за собой разрушений.

Шестеренки ломаются, а он - нет. Его нельзя сломать лишь потому, что шестеренкой он никогда не был.

Он не похож на жителей Алотерры. Он не похож на Винса - полная его противоположность. И это завораживает.

***

Радан рвано дышит и убирает руки с плеч друга, сидя на его бедрах, ощущает тепло. Тело под ним содрогается в конвульсиях.

Радан кричит и зовет на помощь. Он понятия не имеет, что делать в такой ситуации. И ему до невероятия страшно.

Бармен говорит, что не может вызвать скорую, ведь тогда приедет и полиция. И всю эту шарашкину контору в миг закроют. На полицию ночью лучше не натыкаться.

- Так нельзя! - Радан со слезами на глазах вскакивает и пулей бросается к барной стойке. - Он же...

- Он сам виноват, - перебивает бармен, сохраняя совершенно спокойное выражение лица. - Помочь можно. Но тут, кажется, - Он бросает мимолетный взгляд на распластавшегося на полу Наблюдателя. - уже поздно.

Бармен усмехается.

Какая глупость.

***

Дейв обнимает крепко, и Винс чувствует его дыхание над своим ухом. По-прежнему хорошо. А назойливые мысли о жалком комиссаришке теперь только об одном ярком огоньке, маленьком центре Вселенной, настолько совершенном в своей человечности, что одни только его прикосновения разливаются в груди теплом солнечного света. И совсем не хочется отпускать. Если Вселенная и вправду схлопнулась, то это просто прекрасно. Сто́ит только представить себе вечность в объятиях Совершенства, как в сердце пышными бутонами расцветает счастье.

Однако насколько бы непомерно добрым ни был комиссар, он все же - личность, способная лишь на любовь к другим таким же личностям.

И никаким шестеренкам, гайкам, болтикам и винтикам не стать такими же. Сколько ни старайся, перебороть свою никчемность не удастся. Эти самые детали, части, огрызки одной большой и устоявшейся личности - они неполноценны. Сами по себе они ничего не представляют. Они могут существовать, но не жить. Они могут выполнять свои функции и чьи-то приказы, но собственных желаний у них нет и быть не должно. У них не должна была сформироваться своя личность. В основе любой системы лежит идея о коллективном разуме.

- Нихрена не хорошо, - отвечает Кавински и сжимает крепче ткань чужой толстовки. Настоящий Дейв бы отреагировал как живой человек, но этот - нет. Этот просто следует ограниченному сценарию, который мозг Кавински еще в состоянии генерировать, и потому ничего не говорит в ответ.

Дейв в своем поселении, Дейв в штабе Сияния, Дейв на дебильных свиданиях в ресторанчике с конскими ценами и Дейв здесь, внутри сознания - это все разные люди. Разные личности, которые должны понравиться в зависимости от ситуации. Может, и все восхищение им, совершенно невозможная влюбленность в него же - тоже часть его плана. Может, при нем Дейв специально такой, каким Кавински хотел бы его видеть. Если он ошибка, может ли он быть еще и вирусом?.. проникать в этот коллективный разум... ломать и разбирать на запчасти...

***

Радану не до смеха.

Все же было в порядке! Все было под контролем!

Винс не двигается. Его кожа белая, словно мрамор. Изо рта сочится пена. Очки съехали на щеки, суженные зрачки в ярко-красных глазах безжизненно смотрят в потолок. Пульса нет. А на губах застыла улыбка.

Какой же он все-таки хреновый друг.

***

...добивать морально одним лишь своим видом. Заставить чувствовать себя дерьмом. И мечтать о том, чтобы это поскорее прекратилось.

Его образ вдруг искажается. Кожа холодеет, сердце перестает стучать, кровь не циркулирует по венам, и дыхание пропадает. И больше нет смысла за него цепляться.

Даже расширенный разум не дает забыть о собственной ненужности. В наркотиках нет ничего такого, что могло бы позволить ощущать себя чуть менее жалко, чем есть на самом деле.

И только в смерти ты обретешь личность, потому что только в смерти перестанешь быть частью чьих-то усилий.

По щекам Радана текут слезы.

Смерть сделает из шестеренки человека.