"Солнце в окне напротив " [Закончен]

Я ненавидела эту комнату. Эти безвкусные обои, старые фотографии на стенах и скрипучую кровать. Ненавидела плошки с цветами на узком подоконнике и серые шторы. Здесь всегда так душно, словно воздуха не хватает.  А старые деревянные рамы открыть мне не под силу. Разве что маленькую форточку. И на той самодельная сетка от насекомых, словно напоминание  о том, что я в клетке. 

Утрирую. Как всегда. Всего лишь несколько недель мне предстоит провести в четырёх стенах. Несколько душных летних недель. Вроде бы не так много? А для меня мучительно долго.

Не могу сидеть дома. Здесь оно настигает меня. Одиночество. Становится за спиной, крепко обнимает своими холодными руками и шепчет на ухо: «Ты никому не нужна. Ты одна. Ты навсегда останешься одна».

Там, за пределами этой чёртовой комнаты, есть друзья. Немного. Да и не то чтобы друзья. Компания. Неплохая, весёлая – с ними можно забыться, на время. Ровно до тех пор, пока не стемнеет, пока не наступит ночь с её ужасной тишиной, пока не придётся вернуться домой, в эту проклятую комнату.

Окно.

Ловлю себя на том, что каждые пару минут бросаю короткий взгляд в сторону окна. Чёрт. Ну что за глупость! Краснею и злюсь на саму себя.

Потому что знаю, что отчаянно хочу вновь увидеть там тебя.

Я не знаю, как давно ты живёшь в  доме напротив. Может, как и я, с рождения? Просто по воле случая нам ни разу не доводилось сталкиваться. Такое бывает, почему нет. Но я прекрасно помню тот день, когда впервые тебя увидела.

Ранняя весна. В квартирах ещё не отключают отопление, а за окнами ещё снег. Я снова сидела дома – мучилась с очередной простудой. Не знаю даже кому сказать спасибо за своё «отменное» здоровье.

Родители были на работе, сестрёнка в садике. А мне было положено лежать и звонить в случае крайней необходимости. Побольше спать. Как можно спать, когда стены душат? Когда от резких скачков температуры бросает то в жар, то в холод. Или дело и не в болезни вовсе? Жаропонижающее подействовало – я поняла это сразу же, как только очнулась от лёгкой дремоты – тяжёлой такой, простудной, на пару с дурными мыслями, не унимающимися даже во сне. Проснулась и поняла, что мне снова жарко. Невыносимо жарко. Воздух, мне нужен воздух.

Отбросила в сторону одеяло и на ватных ногах медленно направилась к окну – открыть эту проклятую форточку и вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Мне это необходимо. Иначе я просто задохнусь.

И вот тогда я впервые увидела тебя.

Ты сидела на подоконнике, притянув согнутые колени к груди и обхватив их рукой. В другой руке тонкие пальчики изящно сжимали тлеющую сигарету. Губы нежно касались её кончика – затяжка, откинутая назад голова, выдох. Серый дым добирался до приоткрытой форточки и растворялся в воздухе. А ты так и сидела, прислонившись спиной к откосу. Спокойная, красивая, полностью обнажённая…

Тебе было глубоко все ровно на всех, кто может тебя увидеть. Между нашими домами было всего каких—то пару десятков метров, да и любой прохожий, случайно приподнявший голову, чтобы взглянуть на ослепительно холодное мартовское солнце, без труда увидел бы тебя в окне пятого этажа. Не так хорошо, как видно мне, но увидел бы. Только тебя это не волновало. Ты продолжала курить, переводя взгляд с тлеющего кончика сигареты на яркое голубое небо, чуть щурясь от солнца, которое согревало тебе лицо и играло искрами в твоих золотистых вьющихся волосах. Слишком светлые и блестящие. Крашеная. Ни за что не поверю, что это твой натуральный цвет волос. Впрочем, в этот миг ты всегда выглядишь такой до ломоты в рёбрах настоящей, без фальши, притворных улыбок. Мне становится противно за саму себя. За свои шатенистые волосы с косой длинной чёлкой, которую я всегда тщательно выравниваю, корячась с ножницами перед зеркалом, чтобы потом всё равно выругаться и нахлобучить шапку. Даже если на улице жара. Жара, которую я ненавижу. Становится стыдно за этот пирс в брови, из—за которого я до хрипоты спорила с мамой, в очередной раз давая ей повод причитать на тему, в кого я такая уродилась. Да уж. Лилька точная копия отца, и на маму хотя бы серыми глазами похожа. А я вообще как не с этой планеты. Глаза эти бешеные, холодные, голубые и характер скверный. «Лия, ну ты в точности на деда в юности похожа. А он знаешь какой красавец был!» — восклицает регулярно бабушка. Я смотрю на старые чёрно—белые фотографии и не вижу ничего общего. Как и с другими родственниками. Может, я просто привыкла быть всегда сама по себе? Да и не хочу я быть ни на кого похожей. Разве что на тебя…

Ты красивая. Ты такая чертовски красивая, что я сгрызаю в кровь губу, наблюдая за тобой.

А ты куришь на этом чёртовом подоконнике вот уже несколько месяцев подряд.

Чаще днём. Видимо, когда родителей нет дома. Иногда по ночам. Но мне не нравится, когда ты куришь ночью. В темноте я не могу любоваться твоим скульптурным профилем, твоей светлой кожей, полуулыбкой в одном лишь взгляде, обращённым как всегда в небо. Твоим телом. Твоим нереально красивым телом.

Оно безупречно, знаешь? Мне не нужно смотреть вблизи. Для меня оно безупречно.

Округлые бёдра, узкие плечи. Живот. Нет, не впалый, как у недоделанных барби, доводящих себя до истощения вечными диетами. Не кожа, обтягивающая кости, как у меня, от природы анорексички. Да это я не нарочно, просто такая конституция – для кого—то лишние сантиметры это проблема, а для меня трудновыполнимая задача набрать пару килограммов. С этими вечными простудами и аллергией – ничего удивительного, никакой аппетит не поможет, даже если бы он у меня был. Ноги — спички, руки такие же, большая грудь к восемнадцати годам так и осталась в несбыточных мечтах. Моя комплекция больше напоминает фигуру угловатого мальчишки. Только волосы чуть ниже лопаток и ямочка на левой щеке, когда изредка искренне  улыбаюсь. Я и не пытаюсь бороться. Толстовки, джинсы, кеды – мне комфортно в образе мальчишки.

А ты не такая. Ты девушка, настоящая. Твою женственность не утаить  ни под какой одеждой. Когда ты обнажённая сидишь на своём подоконнике, это просто воплощение женственности. Мягкие изгибы, блики света на светлой коже, аккуратная грудь с крупными тёмными ореолами сосков, слегка припухшие губы, которые снова и снова  осторожно касаются сигареты, чтобы вдохнуть, а затем, сложившись узким колечком, выпустить в окружающую тишину облачко серого дыма. И без всяких сомнений я каждый раз завидую этой чёртовой сигарете. Потому что до безумия хочу сама касаться этих губ.

Девочка, я готова  быть даже этим проклятым подоконником, лишь бы ощущать прикосновения твоего тела, лишь бы чувствовать твоё тепло, твоё сердцебиение.

Я влюбилась с первого взгляда, похоронила в себе все сомнения, едва увидев тебя обнажённую на этом чёртовом подоконнике. И все эти месяцы я живу одним лишь мгновением. В ожидании той секунды, когда ты снова откроешь форточку и усядешься возле окна в своей любимой позе, закуришь очередную сигарету, а я буду молча любоваться тобой.

Ведь ты никогда не смотришь никуда, кроме неба.

Иногда я просто зверею.

В такие дни, как этот.

***

Лето, июнь, жара. С запозданием началось то, что я так ненавижу. Летняя метель, именуемая тополиным пухом. Подарок природы по случаю моего девятнадцатилетия. «Прекрасное» природное явление, которым я вынуждена наслаждаться, сидя в своей персональной клетке. На то есть причина — моя аллергия. Пока эта мерзкая июньская вьюга не закончится, я вынуждена сидеть дома. Как всегда в одиночестве. Думаю, ещё около недели. Мог бы помочь дождь, но его как всегда и в помине нет – в прогнозе погоды миловидная девушка с улыбкой сообщает: «Солнечно, без осадков». А я уже просто не могу выносить это одиночество.

В институте зачётный пленэр и сессия на носу, а я без какого—либо намёка на вдохновение с ненавистью рисую пастелью эти высоченные полусухие тополя за окном и мечтаю срубить их под корень. Чтобы не было этого дурацкого пуха. Чтобы можно было, наконец, выбраться из дома и пойти с ребятами на пандусы возле бывшей больницы, немного покататься, если кто—нибудь из парней одолжит доску. Девчонки наверняка будут пить какую—нибудь химическую дрянь, вроде энергетиков. Ничего, как всегда отмажусь аллергией. На самом же деле я просто не хочу истязать свой желудок этой гадостью. Я бы даже не сказала никому, что сегодня у меня День Рождения. А зачем? Никто не знает, да я и сама почти забыла.

Мама с утра поздравила, пообещала купить что—нибудь новенькое из одежды, когда мне можно будет выйти на улицу. Лилька гордо вручила рисунок «Я и Лия. Праздравляю с Днём Рожденья». Чеканю «спасибо», почти искренне улыбаюсь. Мама утаскивает сестру на летнюю  продлёнку в садик. Со мной не оставляют. Мне вроде как положено готовиться к сессии. Вроде как готовлюсь.

Отец суетился с утра пораньше, уезжает в командировку. Мне ничего не сказал. Вспомнит конечно, полчаса спустя, когда сядет в такси и включит телефон – напоминание сработает. Тогда и позвонит, поздравит. Но я не обижаюсь. Для меня этот день никогда особо не был праздничным. Торжественный семейный ужин обычно проходил у бабушки – родителям тупо некогда. Но во время этого ужина разговоры шли совсем не обо мне – проблемы завалившегося сарая в деревне, установка счетчиков на воду в новом доме, да хоть даже о предстоящих выборах. Но уж никак не обо мне. Да мне и без разницы. В этом году не будет даже этого ужина. Папа в командировке, а на улице метель, словно действительно снег сезоны попутал. Проклятый пух. Ненавижу эти тополя. Ещё хотя бы потому, что они загораживают твоё окно. Не сильно, но всё же.

Это единственная мысль, которая меня утешает. Пусть я всю неделю проведу в этой угнетающей серой комнате – зато смогу видеть тебя. Не пропущу ни одного твоего обнажённого пятиминутного дефиле на подоконнике.

Около девяти ты завтракаешь в компании родителей, судя по силуэтам мелькающим в кухонных окнах. А потом, должно быть, они уходят. И в десять, на крайний случай в половине одиннадцатого, ты уже сидишь на своём обожаемом подоконнике, делая первую на сегодня затяжку. Сколько раз я прогуливала пары, лишь бы застать твою первую утреннюю сигарету? Иногда мне кажется, что я ощущаю их запах. И больше всего на свете я хочу увидеть твои глаза. Но ты далеко. Слишком далеко. А ещё эти проклятые тополя.

***
Уже неделю я безвылазно сижу дома. На улице ветер продолжает гонять в воздухе белые пушинки. Но, по правде говоря, расстроена я вовсе не из—за этого.

Тебя нет.

Вот уже неделю ты не появляешься за стеклом, которое, наверное, скоро пойдёт трещинами от моего пристального взгляда.

Отец всё ещё в командировке, а мама с Лилькой уехали к бабушке в деревню. Мне строго напомнили о необходимости дождаться первого дождя. Да что мне этот дождь? Я давно уже его не жду. Я жду тебя. Куда ты пропала, девочка? Я так тоскую.

Не знала, что это имело для меня какое—то значение. Знаешь, я  же не строила никаких иллюзий на твой счёт. Я не мечтала, что однажды ты увидишь меня в противоположном окне и всё поймёшь во взгляде. То есть, может, увидишь, может, поймёшь. А дальше—то что? Да ничего дальше. Ни—че—го.

Швыряю на пол карандаш.

Не хочу рисовать!

Ни сегодня, ни завтра. Вообще не хочу. Ничего не хочу.

Тебя хочу.

Твои пальцы. Подносящие к пухлым губам сигарету.

Твои волосы. Золотистой волной спадающие на плечи.

Твои глаза. Которые я никогда не видела, но не сомневаюсь, что они красивее этого слепящего солнца.

Где же ты? Мне плохо без тебя. Плохо.

Устало поднимаю карандаш с пола. Он—то ни в чём не виноват. Ни в этой жаре, что сводит меня с ума, ни в проклятой аллергии, что удерживает меня в этой чёртовой комнате. Ни в том, что я как последняя идиотка влюбилась в девушку из окна напротив. Не зная о ней ничего, кроме того, что она ангельски красива и чертовски соблазнительна с этой своей до неприличия непринуждённой манерой, курить на подоконнике обнажённой.

Да нет. Я ни на что не надеюсь. Ты просто вернись, ладно? С тобой ведь всё в порядке?

И тут будто удар молнией через всё тело.

Я вижу, как по ту сторону любимого окна мелькнул чей—то силуэт. А пару секунд спустя появилась и она сама. Моё навязчивое видение.

Вытянулась во весь рост, пытаясь дотянуться до форточки, чтобы открыть её. Соблазнительно подтянутая грудь, сделавшийся совсем плоским от натяжения мышц животик. Тоненькая полоска белых шортиков, оттеняющая её, заметен загар. Влажные вьющиеся волосы. Как всегда невероятно прекрасна.

У меня тут же сердце забилось быстрее. По—прежнему сжимая в руке карандаш, я стояла у окна, наблюдая, как она ловко балансирует на одной ноге, подцепляя задвижку на старой деревянной раме. Открытая форточка, и вот она уже снова устраивается поудобнее на своём подоконнике. Прикуривает, откладывает зажигалку. Вдох, выдох и прикрытые в удовольствии глаза. Полуулыбка и милое личико подставленное солнечным лучам. Ей хорошо, ей спокойно. И мне вместе с ней. Нет сил оторвать взгляд.

5 минут. Она не просидит дольше. А потом не появится на этом подоконнике до самой ночи. Но эти 5 минут и так слишком много после её недельного отсутствия. Девочка, где ты была? Ловила солнечные лучики на берегу моря? Похоже, что так. Твоя кожа стала смуглой. Ты наверняка прямиком из душа. Твои волосы сильнее завиваются от воды. Интересно, как ты пахнешь? Почему—то я уверена: чем—то сладким и солнечным. Как пахнет солнце?

За этими глупыми размышлениями я позабыла обо всём. О тополях и треклятом пухе, о незаконченном эскизе, о карандаше, так крепко сжатом у меня в руке, что костяшки пальцев побелели. Как же я скучала.

И тут сердце пропускает удар, а глаза в ужасе замирают, когда наши взгляды сталкиваются.

Не может быть. Это невозможно! Она никогда не смотрит на другие окна. Не смотрит на прохожих, не смотрит вокруг. Только вверх, на небо. На солнце, ласкающее её прекрасное лицо. Почему вдруг сейчас она смотрит на меня? Может, я сплю?

Но она действительно смотрит. Не отводит взгляд, не подносит к губам сигарету. В той же расслабленной позе, без единой эмоции на лице. Просто внимательно изучает меня.

Что ты видишь?

Испуганную и до алых щёк смущённую девочку, замершую в окне напротив. Худенькую до неприличия, особенно в этой домашней растянутой серой футболке. Растрёпанные шатенистые волосы с грубой рваной чёлкой собраны в низкий хвост. Бледная кожа и виднеющиеся из—под ворота острые ключицы. Полумальчик, полудевочка. Угловатый подросток, никак не дотягивающий внешне до своих девятнадцати годов. И мне почему—то жутко стыдно. Оттого, что я смотрю на тебя этим похотливым взглядом, оттого, что ты так красива, а я… А я выгляжу вот так. Можно подумать, имеет значение, как я выгляжу. Да и что ты успела разглядеть, прежде чем качающиеся на ветру тополя прервали этот обжигающий зрительный контакт?

Когда порыв ветра утих, и тополя снова замерли по стойке смирно, в окне уже никого не было.

В сердце заколола болючая пустота. 

А тополиный пух продолжал кружить в воздухе, смеясь над моими чувствами.          

***

  Я не думаю, что всегда любила только девушек. Но и в парней я тоже никогда не влюблялась. Мне вообще никто не был интересен. Все говорили о сексе, а я не понимала, что в нём такого уж важного? Только странное чувство разъедало изнутри. Со временем я поняла, что это одиночество.

Мне было холодно засыпать в своей постели. Мне было слишком холодно по ночам. Я так отчаянно хотела человеческого тепла, но нигде не могла его найти. Когда подруги со двора начали встречаться с мальчиками, я стала острее ощущать собственное одиночество. Я видела их поцелуи, объятья, прикосновения. Рука в руке. Мне было интересно, каково это – чувствовать чьёто тепло. Должно быть, прекрасно. Хотелось ли мне того же? Да, наверное, хотелось. Но мальчишки смотрели на меня как на своего друга, не более. Какая уж из меня к чёрту девушка? «Мальчик, ты сдачу забыл…» И я не сомневалась, что это обращаются ко мне. Правильно. 

Было время, когда я пыталась измениться. Честно. Нацепила какое—то платье, завалявшееся на дальней полке, и одни из тех босоножек, которые вынуждала покупать мама, только я их никогда не носила. Сняла кепку, распустила вечно собранные в хвост и спрятаны под одеждой волосы.

Как же глупо я смотрелась во всём этом наряде. Правда. Худая до безобразия серая мышка – я оставалась тем же мальчишкой даже в женском платье, которое висело на мне как на вешалке. Да чего уж тут – на вешалке оно смотрелось гораздо красивее.

Дурацкая была затея. Сразу нужно было понять. Больше я не пыталась. И тогда же сделала первый пирс. Сначала это были уши. Сразу пару дырок. Бровь была уже позже, через полгода. С феерическими скандалами от мамы и неодобрительным хмурым молчанием отца. Длинная чёлка давала защиту от косых взглядов, а массивные кеды и широкие толстовки не делали меня такой хрупкой. Впрочем, кого я обманываю? Я всё равно выглядела дюймовочкой в странном образе уличного мальчишки. Я оставила какие—либо попытки сблизиться с парнями – просто сделала вывод, что мне это не нужно. Обойдусь. Тем более, после первого поцелуя. С одноклассником Лёшкой.

Случайно как—то вышло. Дежурили вместе по классу. Остались в  кабинете вдвоём. Болтали ни о чём, смеялись как всегда – с мальчишками мне легко было найти общий язык. А он вдруг замолчал, приблизился ко мне и поцеловал. Осторожно так, не разжимая губ. По—детски. Я никак не среагировала, ступор какой—то. И вот тогда он уже поцеловал совсем не по—детски. Требовательно так, напористо разнимая мои губы  своим языком и проникая мне так глубоко в рот, что я вдруг испугалась задохнуться. Дышать носом мне тогда в голову не пришло.  Я вообще вся оцепенела от шока.

Это не было противно. И приятно тоже не было. Это было просто никак. Влажный язык, кислый привкус сигарет – должно быть они недавно курили с мальчишками в  туалете. Он просто слюнявил мне губы и тыкался наугад языком, ощупывая мои дёсны и зубы. Было просто как—то тупо. Никаких эмоций.

Никакого удовольствия. Никакого восторга от чьей—то близости, чужого тепла. Просто влажность и непривычные хлюпающие звуки. Совсем не то, что я ожидала.  Вот таким и был мой первый поцелуй.

Лёшка, честно говоря, повёл себя как придурок. Пока я пыталась сообразить, что это всё значит: мы что, вроде как теперь пара, да? Или что всё это означало? Он внезапно выдал:

—   Лия, ты это. Не бери в голову. Ты правда классная. Ты друг вообще отличный. Просто мне любопытно стало – с тобой целоваться, это почти как с парнем,…  — я всё с тем же выражением полнейшего ступора молча слушала его сбивчивую речь и наблюдала, как щёки Лёшки едва заметно краснеют. — …Ты не подумай ничего. Не то чтобы мне хотелось с парнем поцеловаться. Ты же всё—таки девчонка. Просто такая… Ну не как все, понимаешь. И мне стало любопытно.

—   Проехали… — на выдохе прохрипела я и соскочила с парты, на которой мы сидели.

—   Лия. Ты только не обижайся, ладно? Ты отличный друг. А хочешь, я тебя нормально целоваться научу. По—дружески. Мне не сложно. — продолжал он тараторить мне в спину.

—   Спасибо. Не надо. – сквозь зубы прошептала я и вылетела из кабинета.

Да глупости это всё! Враньё! Про это окрыляющее чувство от поцелуя! Будто сердце вот—вот вырвется из груди, про дрожь и мурашки во всём теле! Обман! Неправда! Ничего подобного и близко не было. Было просто никак. Корявый обмен слюной, попытка не столкнуться носами, неловкость и однообразные движения чужого языка, нагло проникшего тебе в рот. Что в этом может быть приятного?

Так я думала, отчаянно пытаясь умыть раскрасневшееся от переживаний лицо.

А парни? Что в них такого особенного? Почему каждая девчонка так сходит с ума и превращается в чокнутую сопливую дуру, как только у неё появляется парень? Не понимаю. Вроде была нормальная девочка, обычная. А как только у неё появился «свой» парень, так сразу начинается вся эта дурь по типу «Он мне не позвонил, я  проплакала всю ночь». «А он назвал меня котёнком и сказал, что любит. Я всю ночь не спала – писала ему смски». Да что за бред—то такой? Не понимаю. Они обычные. Они ничем не лучше. Они такие же глупые иногда, а зачастую даже чаще. Они неплохо разбираются в машинах и с ними можно поиграть в футбол или покататься на скейте, они хорошие друзья, но порой их самомнению просто нет границ. Они обычные. Они ничем не отличаются от девчонок.

То, что парни от девчонок всё же отличаются, я поняла только на выпускном.

Я и до этого внимательнее изучала окружающих меня девушек – оценивала их фигуру, сравнивая со своей. Но никогда и в мыслях ничего подобного не было. Они такие же, как я. Про то, что есть девушки, которые любят девушек, я, конечно же, знала. Но мне почему—то не приходило в голову, что это про меня. Я была нормальная. Правда.  Хотя, наверное, звучит как—то не правильно. В общем, я просто не думала о такой возможности.

А на выпускном…

Я наотрез отказалась от платья. Мама была почти в истерике, но мне удалось настоять на своём. Давила на её практичность. Мол, зачем тратить деньги на платье, которое я надену всего раз в жизни? Лучше купить брючный костюм, который я потом смогу носить в институт или на работу, если придётся. Да и на каблуках ходить я не умею – а какое вечернее платье без туфель на шпильке? Мама почти сдалась. Обратилась за советом к отцу – тот только безразлично отмахнулся – «Да пусть делает, что хочет! Что ты пристала к ней с этим платьем? Она же не в клоунский костюм решила нарядиться».

С большим трудом мне подобрали костюм. Чёрный, в мелкую светлую полоску, с белой парадной рубашкой, на которой, правда, красовались кошмарные рюшки на рукавах и у ворота, но мама была непреклонна – «Что ты совсем как мальчишка!» Пришлось согласиться. Туфли на низком каблуке всё равно натирали – не то, что родные кеды. Накрученные в парикмахерской крупные кудри смотрелись глупо, но меня уже больше не спрашивали.

Я сидела в таком виде на торжественной части в ожидании вручения дипломов и отчаянно желала поскорее смыться оттуда. Одноклассники судачили за моей спиной, знаю.  «Лия, ну, она совсем как пацан! Даже платье не надела. Ну точно лесбиянка».

Мне почему—то было обидно услышать такое. Хотелось возразить им. Может, даже ударить придурка Ромку, который сказал это достаточно громко, специально, чтобы я услышала. Но я решила, что буду сильной. Нужно просто немного подождать.

Официальная часть закончилась. А неофициальная – первая взрослая праздничная ночь, с танцами и дозволенным ограниченным количеством спиртного, должна была проходить в кафе. Родители туда тоже приглашались, но я  знала, что моих не будет. Лилька была совсем маленькая и ещё у неё зубки резались, плакала и почти не спала  – мама не хотела оставлять её на всю ночь у бабушки. Папа остаться один тоже не захотел. С меня взяли клятвенное обещание много не пить и вернуться после рассвета вместе со всеми. «Чтобы без эксцессов там, ну, ты поняла…» — сурово заметил отец, хотя я знала, что по большому счёту он мне доверяет и на сто процентов уверен, что буду вести себя достойно. Поводов сомневаться в моей рассудительности у них никогда не было.

Вот только я и сама не знала, что слова Ромки и перешёптывания других одноклассников меня так заденут. Было обидно чуть не до слёз. Хотя нет. Парни не плачут. И я не должна.

В кафе всем, кроме меня, было весело. По правде, поначалу мне было совсем паршиво. Хотелось разорвать этот дурацкий костюм и окунуть голову в ведро с водой, чтобы уничтожить эти кошмарные кудри. После пары бокалов красного вина стало немного легче.

Сначала мы просто пили за наш дружный класс, за самый лучший выпуск, за прекрасных дам (мальчишки гордо встали, уже расплёскивая вино из бокалов на платья этих самых «прекрасных дам»). Кажется, мне стало комфортнее. Обида на Ромку постепенно проходила, голова становилась немного тяжелой, ноги ватными, а хмельная улыбка уже не покидала моих губ. Я вообще никогда не пробовала спиртное до этого дня. Ну, может, один раз сделала глоток пива в компании, и то — совершенно не понравилось. А тут сразу столько и практически ничем не закусывая, кроме пары долек апельсина. Просто  мне изначально было так плохо, что я действительно поставила себе цель напиться. Что ж, цель была почти достигнута.

После первых пяти тостов все пустились танцевать. Я тоже была в толпе танцующих. Сначала было неловко, но Ирка, моя подруга детства (выросли в одном доме и учились в параллельных классах) вытащила меня за руку и не отпускала до тех пор, пока я не сдалась. Тело после вина стало податливым и неплохо двигалось в такт музыке. А может и плохо, но мне было наплевать.

Дальше было ещё несколько тостов. Мне становилось всё веселее. Мальчишки с удовольствием чокались со мной бокалами, заявляя, что я «Самая охуенная подруга!». «Лия – ты свой парень!» — кричал во хмелю Ромка и вис на моей  шее, а у меня уже ни осталось и следа от прежней обиды. Мне было приятно это слышать. «Мальчишки, вы тоже самые классные!»

А потом был салют. Мы все вывалились шумной толпой на улицу возле кафе, которое как раз находилось на небольшой площадке. Внизу, у самого водохранилища запускали фейерверки, и они со свистом взмывали вверх, взрываясь миллионами разноцветных огней на фоне чёрного неба. Вспышки света озаряли наши счастливые лица и затмевали звёзды. Парни стояли большой толпой, повиснув друг на друге, закинув руки на плечи, и я стояла вместе с ними.

Во время салюта я заметила ещё кое—что. Глаза Иришки. Которые смотрели не на небо, искрящееся яркими огнями. Они смотрели на меня. Хмельные, красивые, отражающие не только вспышки света, но и какое—то странное желание. Было тяжело выдерживать этот взгляд. Слишком смущающе. Непонятные чувства застряли где—то между горлом и желудком. Я подняла глаза обратно на небо.

— Пойдём танцевать! – выдала она, как только умолкли залпы салютов, и, схватив меня за руку, потащила обратно в кафе.

Я не сопротивлялась. Толпа направилась следом, и через пару минут танцпол снова ожил. Музыка пьянила сильнее любого алкоголя. Мне было хорошо. Мы вместе с Иришкой смеялись и двигались в ритме танца. Иногда она так соблазнительно извивалась в своём коротком чёрном платье и выписывала передо мной такие па, что становилось жарко. Впрочем, я ещё не очень понимала, почему так реагирую на её движения.

Но тут музыка стала тише. Ди—джей включил какой—то медляк.

—  Парни приглашают девушек, — объявил ведущий, и мы с Иркой замерли, немного смущённо оглядываясь по сторонам.

Танцпол заполняли парочки. Парни старались побыстрее пригласить понравившуюся девушку, хотя девчонок у нас в классах было на порядок больше, чем ребят. Ясное дело, хотели отхватить самых симпатичных. Мне ничего не светило. Я это знала. А потому попыталась быстро ретироваться с танцевальной площадки, дабы не мешаться уже медленно двигающимся в обнимку парочкам.

Парни, осмелевшие от спиртного, крепко обнимали девушек за талию, а те всё ещё по—пионерски осторожно держали руки на их плечах. Правда, с каждой минутой прижимаясь всё крепче, обвивая руками шею. Кое—где танцевали вместе девчонки, заведомо решив, что им пары не хватит – с улыбкой, они кружились и смеялись, толкая соседние парочки, гневно фыркающие на них в ответ. Собравшись уходить, я заметила странное выражение на лице Иришки, когда она поняла, что я собираюсь вернуться за столик. В этот момент к ней как раз подошёл кто—то из одноклассников и предложил потанцевать. Секундное замешательство на её лице и странное чувство грусти у меня в груди. Неужели мне было обидно, что я никому не интересна. Или…?

Но прежде чем я успела ускользнуть с поникшим видом, тонкая ручка с силой вернула меня на танцпол:

—   Стас, я с Лией танцую. Не мешай, — ухмыльнулась Иришка и прижала меня к себе. Я на миг замерла. — Не против?

Да я только и могла глупо улыбаться, с трудом понимая, что чувствую. Сердце билось как—то слишком быстро.

—   Конечно, нет, — улыбнулась я и положила руки на её тонкую талию. Ришка обвила мою шею и прижалась, некрепко, но её пышная грудь коснулась моей. И от этого прикосновения стало как— то совсем уж не по себе.

—   У нас с тобой выпускной, представляешь? – бормотала Иришка, положив голову мне на плечо. – Лия, как быстро время летит! Я вроде только вчера в первый класс шла. С этими огромными гладиолусами, выше меня ростом. А у тебя маленький букетик из роз был, помнишь? Как у невесты.

—   Да? Я не помню, — хрипло прошептала я, чувствуя, как всё пересохло в горле. Я и правда не помнила. Ни Иришку с её гладиолусами, ни свой букет. Так, в общих чертах, по фотографиям.

—   Ли. А я в Москву поступать буду, — продолжала Ира.

—   Я знаю, ты говорила.

—   А как же наша дружба? – она всё также не отрывала головы от моего плеча, и я чувствовала её тепло своей шеей.

—   Ну, ты чего, Риш? Мы всегда будем подругами. Ты же будешь приезжать после сессий. И звонить всегда можешь, и писать. Ну, ты чего?

—   Ну да, — тихо отозвалась она, прижимаясь ко мне крепче. Только сейчас я начала ощущать, насколько сильно у  меня вспотели ладони.

Мелодия затихла и снова сменилась ритмичными басами клубной музыки.

—   Продолжаем веселиться! – скомандовал ведущий, и я невольно разомкнула руки. Ирина оттолкнулась от меня, пристально заглядывая в мои глаза. А я была всё такой же растерянной. И совсем не понимала, что происходит. Вернее не так. Начинала понимать, но не хотела этого. А взгляд Иришки был совсем уж какой—то необычный. Немного пьяный, но с  хитринкой.

—   Пойдём!

—   Куда? – успела произнести я, прежде чем Иринка, уже привычно схватив за руку, потащила  меня к столикам.

—   Мы должны выпить за нашу с тобой вечную дружбу! – заявила она, но подхватив со стола недопитую бутылку вина, направилась к выходу из кафе.

—   А зачем мы идём на улицу?

—   Тшш, пошли, — Ирка незаметно проскользнула мимо разговаривающих в холле завуча и химички, припрятав бутылку в складки своей короткой, но пышной чёрной юбки.

—   Стеффи? Ты куда? – раздалось у меня за спиной. Мне так легко пройти мимо «охраны» не удалось. Завуч конкретно взяла меня в оборот.

—   Марь Семённа, да я… — ни одной умной отмазки в голову не приходило, а ещё после вина язык как назло заплетался.

—   Она мне помочь должна. У меня застёжка на лифчике расстегнулась, — в двери просунулась светловолосая голова Иринки.

—   Ну, идите в туалет – пусть там поможет, — чуть оторопела от такой откровенности наша вечно хмурая завучиха.

—   А там все кабинки заняты – кого—то из девчонок тошнит. А в последней вообще, по—моему, кто—то из мальчишек заперся с Катькой из 11 «В», – выдала Ирка, а я едва успела скрыть смешок.

—   Ох, ты ж Господи! Паразиты такие! Ни на минуту оставить их нельзя! – Мария Семёновна на пару с химичкой кинулась к туалетам, а мы, сдерживая смех, выбежали на улицу.

Ночь встретила нас освежающей прохладой.

—   Садись, — Иринка плюхнулась на лавочку в тени деревьев и утащила меня за собой. – Что ты такая хмурая? У нас же праздник! Вы—пуск—ной, — по слогам проговорила она, а я как—то глупо улыбалась и смотрела на неё.

—   Я помню. Всё нормально. Просто…

—   Что просто? – спросила Ирка, продолжая прожигать меня своим пристальным взглядом.

—   …Просто… костюм этот меня бесит. И причёска дурацкая. Не нравится мне совсем.

Ирка рассмеялась, а я по—прежнему чувствовала, как сердце бешено бьётся гдето на дне желудка.

—   Лия, ну, ты как всегда. Иди сюда, — она притянула меня к себе, и я настороженно замерла, ожидая, что именно она собирается сделать.

Но Иришка только сняла со своих забранных в изящный пучок, светлых локонов маленькую невидимку с разноцветными камушками и, повозившись несколько секунд с моими волосами, закрепила их на затылке. А потом сняла с меня пиджак  и закатала рукава рубашки под три четверти, скрыв тем самым ненавистные мне рюшки. Я не сопротивлялась, просто молча ждала, что будет дальше. Ирка скептически оглядела меня с головы до ног, а потом будто словила озарение, щелкнула пальцами и принялась рыться в своей маленькой чёрной сумочке, перекинутой через плечо на длинной красивой цепочке.

—   Вот! – победно выдала она, извлекая оттуда тонкий чёрный галстук и пристраивая мне его на шею, попутно расстегнув пару верхних пуговиц рубашки.

—   Откуда это у тебя? – удивлённо смотрю на Ирку.

—   Это Витька попросил посторожить, пока они с Диманом брейк танцевали.

—   А Витька с Диманом танцевали брейк?

Иришка только рассмеялась в ответ.

—   Ли. Ты такая смешная. Ничего вокруг не замечаешь.

И почему—то от этих слов мне стало совсем не по себе. Будто они значили что—то совсем другое.

—   Смотри. — Ирка внезапно встала и подвела меня к стеклянной витрине кафе.

В стекле отражался совершенно мальчишеский образ. Невысокий, худенький, в белой рубашке с закатанными рукавами, с тонким галстуком, декоративно брошенным на шею ослабленной петлёй, в чёрных брюках, подчёркивающих стройность ног. И с шатенистыми волосами откинутых за плечи и немного вьющимися. А рядом стояла красивая девушка в чёрном платье и улыбалась своей невероятно красивой улыбкой. И почему раньше я этого никогда не замечала?

—   Ира, я…

Едва я успела повернуть голову в её сторону, как наши губы столкнулись в  поцелуе. Я не знаю, как она успела оказаться так близко. Но только в эту минуту меня словно током прошибло. Аромат её сладких духов ударил в нос, а губы… Их будто огнём обожгло.

Её ладони осторожно коснулись моих мелко вздрагивающих плеч, а губы продолжали нежно целовать, прося о большем. И я поддалась.

Сначала немного, а затем всё увереннее отвечая на поцелуй. Она не была настырной – её язык осторожно знакомился с моим, нежно лаская, заставляя расслабиться и почувствовать то, чего раньше я и представить себе не могла. Нежность, такая горячая, от которой плавишься, растворяясь в этом поцелуе. Её руки стали чуть смелее, обвиваясь вокруг моей талии, прижимая меня всё крепче. Но и я теряла контроль над собой. Мои ладони будто жили своей жизнью. Они гладили её спину, поднимаясь вверх по позвоночнику, ласкали кожу на затылке, пропуская меж пальцев крупные светлые локоны, выбившиеся из причёски. Я целовала её. С не меньшим желанием. Это было что—то совершенно невероятное. Её запах, её вкус, её ласки, сводящие с ума, заставляющие колени подгибаться, а сердце бешено стучать где—то в висках.

Это было приятно. Это было восхитительно. Не сравнимо с мужским, грубоватым Лёшкиным поцелуем. Тогда не было никаких эмоций, а  сейчас – сознание отключалось, словно от бешеной порции алкоголя. Она опьяняла меня быстрее любого вина. Иришка. Моя подруга детства. Подруга…

Но я понимала, что как только этот поцелуй оборвётся – сознание снова включится и начнёт свою мучительную работу по восстановлению контроля над ситуацией.

Так и произошло. Стоило её губам на миг отстраниться, чтобы глотнуть воздуха, как моя рука стремительно встала между нами, упираясь ладонью ей в грудь. Осознав это, я смутилась ещё сильнее и отступила на шаг назад.

Что я делаю? Почему я целуюсь с девушкой? Почему мне это нравится? Это же Ирка. Моя Ирка. Самая весёлая и безбашенная девчонка, с  которой мы росли вместе, с которой вместе прошли путь от песочницы до выпускного бала. Она всегда была красавицей, но почему я лишь сейчас заметила, насколько она красива. И почему я вообще должна испытывать такие волнительные чувства по этому поводу?

—   Ириш… Это… Я…

Она стояла молча. Чуть опустив погрустневший взгляд, но всё равно улыбалась. Я вообще не помню, чтобы с её лица хоть когда—нибудь сходила дружеская улыбка. Да, мне всегда нравилась её улыбка. Просто я  как—то об этом не задумывалась. А она? Я ей нравилась?

Сейчас я думаю, что знаю ответ на этот вопрос, но тогда в голове был полнейший сумбур. И не от вина, а от передозировки эмоций. Я целовала девушку и мне нравилось. Значит ли это…

—   Ли. Пойдём танцевать, пока ночь не закончилась, — Иринка преспокойно взяла меня за руку и потянула за собой в кафе, не поднимая взгляда.

Мы танцевали ещё около получаса. Она улыбалась. Как всегда красивая, весёлая. Но с той минуты какая—то другая. Соблазнительная, притягательная, близкая. Но грустная. Я видела, как грустят её оливковые глаза. Что творилось в тот миг у неё в голове? Да мне тогда и в своей разобраться было не под силу. Я просто танцевала, не сводя с неё взгляда, а она прятала глаза где—то в пустоте. Так закончился наш выпускной бал.

Мы встречали рассвет, разбившись на небольшие компании, по пять—шесть человек. Я, естественно, оказалась в окружении «своих» парней, с которыми мы вместе катались и гуляли ещё класса с девятого. Некоторые шли на набережную уже парочками, обнимая друг друга за плечи. Девушки, немного усталые, с босоножками в руках, укрытые мужскими пиджаками и парни – хмельные, весёлые, вдыхающие воздух полной грудью. Оставляли комментарии и пожелания для общего видео, клялись в вечной дружбе, делились планами на будущее. Димка прокричал что—то про то, как построит свой скейт—парк и пригласит нас всех там кататься. Гордо заявил, что будет поступать в строительный. Лёшка его поддержал.

—   Лия, а ты куда?

—   Педагогический. Изобразительное искусство, — улыбнулась я, закидывая пиджак за плечо.

—   А я тоже в пед! Только на физ—мат! – повис у меня на шее Стас.

Мальчишки смеялись и по—дружески толкали друг друга. Показались первые солнечные лучи. Мы встречали этот знаменательный рассвет, стоя у самого края, над водой. Вместе. Повзрослевшими? Едва ли. Хотя всем нам очень хотелось так думать. Мы встречали рассвет вместе. Всё те же старые приятели, которые хоть и клянутся в вечной дружбе, прекрасно понимают, что жизнь многих уведёт своей дорогой. И только самые преданные останутся вместе. Но уже станут другими. Я начала свой «другой» путь в ту ночь. А человека, показавшего мне эту дорогу, с нами уже не было.

Иришка не пошла на набережную. Ещё за пару часов до рассвета родители увезли её домой. Утром её ждал поезд до Москвы.

Конечно, она ещё не раз возвращалась в родной город. Большую часть того лета, по словам её бабушки, она провела где—то на юге, а в середине августа уехала заселяться в общагу.

Поступила. Кто бы сомневался.

Со мной она больше не виделась. Мне так и не представился случай спросить, действительно ли она всё это время была в меня влюблена? По электронной почте задавать такой вопрос я не захотела. Да и зачем мне знать ответ? У меня и так появилось слишком много тем для размышлений.

Через пару лет на её страничке в социальной сети я увидела, что она встречается с девушкой. Красивая. Ничем не уступает самой Иришке, которая почти не изменилась со школы.

Я к тому моменту всё ещё стояла на распутье. То принимая, то снова отталкивая ту часть себя, которая тянулась к девушкам. Я почти смирилась с этими тараканами в голове. Постоянные мысли выматывают. Одиночество леденит сердце. Стены душат. Рисование больше не радует и не приносит успокоения. А ещё эти проклятые тополя и ты.

Та, кто издевается надо мной, сама об этом не подозревая. Та, кто скрашивает моё одиночество. Та, кто даёт ответы, которые я не хочу слушать.

Я просто боюсь понять, что впервые влюбилась. 

В тебя влюбилась.

***

Эскиз почти закончен. Мне не нравится, но какая разница? Завтра обещают дождь. Я, наверное, поеду сдавать зачёт. Во всяком случае, очень на это надеюсь. Нет сил больше сидеть взаперти.

Вздрагиваю.

Потому что краем глаза замечаю движение в твоём окне. Иногда мне кажется, что у меня во взгляде есть запасной фокус, который всегда направлен на твои окна. Я жду, что ты появишься.

Сегодня чуть раньше обычного. Девять утра. Я рисую всегда рано утром. Пока не так душно. Мольберт установлен напротив окна, и я уже пару часов мучаю его кисточкой. Потому что снова рисую без вдохновения.

А ты опять забралась на любимый подоконник. Куришь. Сегодня волосы забраны в низкий хвост, но всё так же восхитительно вьются. У тебя очень красивая линия скул. Ты вообще очень красивая, знаешь?

Любуюсь тобой. В этот раз осторожно, не подходя близко к окну и не сдвигая в сторону тюль, чтобы было лучше видно. На улице нет ветра, пух ещё кое—где лежит стройными рядами вдоль бордюра, но уже не летает в воздухе хлопьями летнего снега. Ласковое солнце золотит твою кожу. Ты подставляешь лицо его лучам и не смотришь в мою сторону. Словно не было вчерашнего столкновения. Словно ты и не задумываешься о моём существовании. Но я всё помню. Помню, как сердце чуть не вырвалось из груди, когда ты на меня посмотрела.

Докуриваешь сигарету. Тушишь.

Сейчас ты уйдёшь, и до завтра я опять тебя не увижу.

Огонёк зажигалки. Вторая сигарета.

Вторая?

Ты никогда раньше не курила по две за раз. С чего бы это? Может, ты чем—то расстроена? Не похоже. Всё та же беззаботная полуулыбка на лице. Всё тот же взгляд, обращённый в небо. Может, я чего—то не замечаю?

Отодвигаю занавеску и подхожу ближе к окну. Ещё хоть на пару сантиметров ближе, чтобы постараться рассмотреть твои глаза. Будто это возможно. Но с тобой точно всё в порядке.

Глаза.

Как яркая вспышка. Когда они внезапно перекидывают свой взор на тебя.

Снова… Снова это чувство. И она снова смотрит на меня.

Девочка, что же ты делаешь? Не смотри. Не надо.

Щёки наливаются пунцом, и хочется отвести взгляд, но я вдруг замечаю, как она отворачивается куда—то в сторону, убирая сигарету. Однако не уходит с подоконника. 

«АЛЛЕН»

Ладонью прижимает к стеклу обычный белый листок, на котором забавными неровными буквами написано это имя. Чёрным маркером, крупно – не составляет труда прочесть.

Аллен.

Это твоё имя?

Зачем ты написала его?

Почему ты улыбаешься? И что я должна сделать в ответ?

Пару секунд замешательства. Должна ли я написать своё имя? Что за глупость. Зачем? Зачем она это сделала?

Вопросы и дальше продолжали бы мучить меня, если бы не очередное движение в твоём окне, заставившее меня поднять глаза.

Ты встрепенулась словно птичка, убирая за собой листок. Похоже, кто—то пришёл. Пару ловких движений и ты закрыла форточку, а затем соскочила с подоконника, на скорую руку задёргивая тюль. Не прощаясь и не глядя в мою сторону. Кажется, тебе было не до этого.

Родители вернулись?

А если бы ни что не помешало, как бы ты себя повела? Дождалась бы моего ответа? Был бы он?

В голове сплошной кавардак. А ещё сердце. Бешено выстукивающее ритм её имени. Аллен.

***

Сижу напротив письменного стола и уже несколько минут неотрывно смотрю на обычный белый листок бумаги. Стройными большими буквами на нём красуется надпись. «Лия».

И зачем я на него смотрю?

Зачем вообще заготовила его?

На случай, если ты снова появишься в окне. На случай, если взглянешь в мою сторону. На случай, если тебе всё ещё интересно узнать, как меня зовут.

Но зачем?

Какая же ты странная. А я?

Ты ничуть не смутилась, когда поняла, что я разглядывала тебя. Тебе не стыдно демонстрировать свою наготу. О да, тебе уж точно нечего стыдиться! Ты прекрасна!

Но зачем ты мне сказала своё имя? Не похоже, чтобы тебя интересовало в этом мире хоть что—то кроме неба и утреннего солнца.

Ты сама как солнце.

Тёплая, живая, настоящая. Я такой тебя чувствую. Я хотела бы чувствовать тебя ближе. Рядом. Тебя в руках, тебя губами, тебя в себе.

Какой же бред лезет в голову.

Комкаю бумажку.

Зачем?

Я не знаю, какая ты, Аллен. Я хочу узнать. Но я слишком боюсь правды. Потому что слишком поздно. Я успела в тебя влюбиться.

В эту секунду в твоём окне снова распахнулись шторы.

И снова ты.

В этот раз в коротких джинсовых шортах и как обычно топлесс. Интересно, спишь ты также без одежды? Наверное, да. Ведь по ночам я тоже видела тебя пару раз курящей на своём подоконнике.

Вьющиеся золотистые волосы не укрывают твою прекрасную грудь – подтянутая, не самый большой размер, но мне так даже больше нравится. Хочется представлять, как её осторожно прикрывают мои ладони, как губы робко касаются сосков… Чёрт! Я знаю. Знаю, что это невозможно. Но что я могу с этим поделать!

Лучше бы ты никогда не курила напротив моих окон! Лучше бы я тебя не видела! Лучше бы полил дождь! Проливной, с грозой. С громом и молнией. Лучше бы стихия гневом оскорблённой  природы обрушилась на мою голову и подарила мне глоток воздуха, глоток свободы. Позволила бы избежать этой сладкой пытки. Избежать этого мучительного любования тобой. 

Аллен.

Солнце.

Это ты призываешь солнце.

На небе лениво проплывают белые облака. Издеваясь, не обещая ни единой капельки спасительной влаги.

Только солнце.

Моё личное обжигающее солнце.

Вскарабкиваешься на любимый подоконник. Вертишь в руках пачку сигарет. Не прикуриваешь. И смотришь уже не на небо. Ты смотришь на мои окна.

А я не хочу, чтобы ты меня видела. Не хочу.

Я прячусь за тюлем и надеюсь, что ты меня не видишь.

Улыбка.

Твоя лучезарная улыбка. Прикуренная сигарета. Выдох. Серые клубы дыма. Какие же у тебя красивые губы.

Ты резко спрыгиваешь с подоконника. Готова поклясться, что ты ещё не докурила свою утреннюю сигарету. Почему вдруг так внезапно? Снова кто—то пришёл?

Но форточка по—прежнему открыта и шторы не задёрнуты. И я, забыв про свою конспирацию, прижимаюсь к стеклу, стараясь рассмотреть, что же происходит там, в сумраке твоей комнаты по ту сторону любимого окна.
 
Ничего. Никакого движения. И через пару секунд мне не остаётся ничего другого, как вернуться к столу. Скомканный листок бумаги приковывает взгляд. Распрямляю его. Осторожно. Помятый. Как и моё подсознание, усталое от вечной борьбы с самим собой.

Оно хочет свободы, любви, понимания.

И почему я не могу позволить дать самой себе надежду? 

Стук в дверь. Странно.

Отец должен был вернуться не раньше вечера, а сейчас ещё только утро. Десяти даже нет. Мама с Лилькой вообще в деревне до конца недели. Может, соседка? Снова пробки выбило?

Нехотя плетусь в коридор, попутно окидывая недовольным взглядом собственное отражение в большом зеркале, висящем на стене.

Грустный мальчишка. Нахмуренные брови, едва заметные из—под рваной косой чёлки, шатенистые волосы забраны в небрежный хвостик. Футболка, не по размеру большая, как обычно испачканная в краске. Я давно использую её вместо тряпки. Домашние джинсы на бёдрах. Впрочем, эти выпирающие кости разве можно назвать бёдрами? Кстати голубая джинса тоже запачкана краской – зелёные, синие пятна ещё со времён «Тополей», а вот оранжевые пятна – это уже элементы сегодняшнего натюрморта. Отлично. А я ведь люблю эти джинсы, они не зауженные, длинные, даже слишком, оттого и волочатся штаниной по полу, растрепавшись бахромой. В них ноги кажутся не такими тоненькими. Хотя в моём случае всё равно – хрупкая тростиночка. Так и кажется, что одним прикосновением переломить можно. Можно, не сомневайтесь. Особенно, когда ты уже сам порядком надломлен.

Снова стук.

«Иду, иду» — нервно, но забывая произнести это вслух.

Открытая дверь.

А на пороге. Ты.

 — Пойдём, погуляем, — и совершенно невозмутимая улыбка на лице.

Только я тебя слышу как будто издали, суть слов отчего—то не доходит до сознания. Я  всё ещё в лёгком ступоре. Да нет, не в лёгком. Я в конкретном шоке.

Ты здесь, возле моей двери? Что ты здесь делаешь?

Не могу оторвать от тебя глаз. Впервые так близко, что уже ощущаю волну тепла, исходящую от тебя.

Ты солнце. Ты самое настоящее солнце – его яркий лучик, запечатанный в человеческом теле. В прекрасном теле.

Вблизи ты ещё прекраснее. Стройные ноги, само изящество. Ты выше меня на полторы головы, но большую часть разницы создают туфли. Серые, замшевые. На высоком каблуке. Как ты не падаешь с них? Стоишь так уверенно. Короткие шортики. Всё те же, джинсовые, потёртые на карманах. Только теперь ты одета. Так непривычно видеть тебя одетой. Футболка, бледно—розовая, с каким—то принтом. Она свободно струится по твоему телу, обнажая правое плечо и будоража воображение чуть просвечивающейся грудью, ведь белья на тебе нет, я вижу.  Впрочем, я столько раз видела тебя обнажённой, что для меня эта лёгкая футболка не препятствие. Но я не разглядываю твоё тело слишком пристально. Я видела его много раз. Слишком много. Меня сейчас гораздо больше интересуют твои глаза. Зелёные? Голубые? Никак не могу понять. В полумраке они вроде серые.

А ты улыбаешься, пока я, не в силах с собой совладать, ласкаю взглядом твоё лицо.

—   Пойдём? – переспрашиваешь ты, и я вздрагиваю, будто впервые услышав твой голос. Но ведь ты уже что—то говорила. И почему он не удивил меня в первый раз? Мне показалось, что я  его слышала. Уже давно. Много—много раз. Может я действительно слышала его в  своих снах. Девочка, ведь ты частенько заглядывала в них, знаешь? И этот голос в точности такой, какой я себе представляла. Мелодичный, мягкий, томный.

—   Ответь хоть что—нибудь, — смеёшься ты, ничуть не смущаясь неловкой паузы. Я начинаю заливаться краской и смотреть в пол. Как, должно быть, глупо я смотрюсь. Глазею как ненормальная и молчу, даже не пуская её на порог.

Но что она здесь делает? «Пойдём, погуляем..» — вспоминаю, наконец, я и тут же выпаливаю.

—   Мне нельзя!

Осекаюсь. Это прозвучало слишком резко, да? Что она обо мне подумает? Полу мальчик в заляпанной краской одежде, с неадекватным взглядом, молчит, краснеет, а  потом резко выдаёт что—то подобное. Ну, бред же.

—   Нельзя? – спокойно переспрашивает она, и улыбка на миг покидает её лицо. Но только на миг.

—   У меня аллергия, а там пух. Тополиный. Мне нельзя на улицу.

Улыбка вернулась. Я замечаю это сквозь завесившую мой взгляд чёлку.

—   Тогда, может, пригласишь меня на чай? – смеётся Аллен, а я удивлённо поднимаю глаза. И сердце так бьётся, что сейчас проломит рёбра. Мне кажется, я сплю, а она мой самый сладкий сон. Приторно сладкий. На грани пытки.

***

Я правда это делаю? Закрываю дверь, провожая взглядом её хрупкие лодыжки. Она сбрасывает туфли в коридоре и, внимательно оглядываясь по сторонам, проходит вперёд. Идёт в мою комнату, безошибочно определяя направление. А я всё стою, опираясь спиной о дверь, и пытаюсь унять сердце. Только мысли в голове проносятся ураганом, и ни одна из них не находит ответа. И не найдёт, пока я не шагну следом за ней в свою комнату.

Что же это такое?

—   Ты рисуешь, – слышу её голос и делаю этот нелёгкий шаг внутрь комнаты. — …Лия? – добавляет она и вернувшееся на миг самообладание снова разбивается на осколки.

«Откуда ты…?» — не обязательно произносить, всё написано в моих испуганных голубых глазах.

—   …Мне нравится имя Лия, красивое, — продолжает она, оборачиваясь ко мне и раскатывая по груди тот самый помятый листок с моим именем.

Ну да, конечно.

—   И ты красивая… — полушёпот, лёгкий, как будто невзначай, только прежде чем мозг успевает что—то осознать, щёки уже загорелись краской. – Ходишь в художку? – будто светский разговор двух старых подруг.
 
—   Нет. Я в вышке уже, —  смущённо прикрываю лицо ладонью, делая вид, что поправляю чёлку. Не удивительно, должно быть она приняла меня за школьницу.

—   Правда? – так и есть – её изящные тоненькие бровки взмыли вверх. Не ожидала, что я уже студентка? Выгляжу как школьница. Даже больше как школьник. Интересно, когда она шла сюда, она понимала, что я девушка? Вроде бы удивления в её лучистых глазах не было, когда стояла на пороге. Ну, хорошо. Пусть её удивляет только мой возраст. Но что ты здесь делаешь, девочка? Я не понимаю… Я боюсь понять.

—   Да. Пед, изобразительное искусство, третий курс.

—   Даже так? – Аллен ничуть не скрывает удивления и продолжает невозмутимо улыбаться, подхватывая один из апельсинов, лежащих в вазе для натюрморта. Её изящная ладошка подкидывает ярко—оранжевый фрукт вверх и ловит его на лету.

—   А я экономистом должна была стать. Один курс только выдержала и ушла.

—   Куда? – спрашиваю, а сама никак не могу понять, почему мы так преспокойно беседуем, будто хорошие знакомые. Ненормально это.

—   Парикмахером работаю, чуть больше года, — Аллен отвернулась. Её взгляд был явно обращён на собственные окна. О чём ты думаешь? Пытаешься представить, какой я видела тебя отсюда, из своей личной клетки? — ...А хочешь, я сделаю тебе креативную стрижку?

Пару быстрых шагов и она оказывается так близко, что я вздрагиваю от прикосновения её тёплых пальцев. Они проходят через мои ломкие прямые пряди, словно лучи солнца.

Что ты делаешь? Кто ты? Кто я?

Тишина. Но совсем другая. Не как раньше – пустая, одинокая. Тишина в её присутствии тёплая, наполненная какой—то музыкой, беззвучной, но красивой. Она такая красивая. Её нежные руки, я чувствую их тепло. Лёгкое прикосновение к моей щеке вызывает спокойные, ленивые мурашки по всему телу, успокаивает,  одурманивает, обманывает. В её серых глазах искрит само счастье, а губы... Те самые губы, которые каждое утро ласкали кончик сигареты. Которые насиловали моё сознание – бесконечно далёкие, до дрожи желанные. И потому сейчас, когда она так близко. Так… Близко…  До боли в рёбрах.

Я целую её.

Припадаю к её губам в отчаянной мольбе о помощи. За спасительным глотком воздуха, пока не стало совсем жарко. Глаза закрываются, чтобы сопротивляться её свету. Такому тёплому, такому нежному.

И боль пронзившая тело в эту секунду отступает. Потому что она отвечает.

————————————
Автор решил, что пока пишется новая основная робота порадовать вас ещё одной небольшой))

Наберём 15⭐ для продолжения??