Глава 41.
POV Елизавета:
– Любишь ее, да? Крошку Белль?
– Заткнись.
– Я тоже ее люблю. И она любит. Остается решить ребус: кого любит она? Угадай, подруга, с трех раз?
– Почему с трех?
– Потому что в логике у тебя, Крейзи, явные пробелы.
У него такой ломаный английский, что понимать приходится с трудом. Но блондин явно бредит, и я советую ему подучить арифметику. Как-нибудь потом, а сейчас заткнуться. Заткнуться, мать твою, потому что я уже перестаю видеть дорогу.
– Куда мы едем, Лизабет?
– В клуб.
– Я думал, ты хотела угостить меня ужином.
– Угощу, не сомневайся.
Лишь бы не сорваться и не отвесить щедро от всей души прямо сейчас.
В этот выходной вечер у клуба «Бампер и Ко». как всегда, полно машин и молодежи. Я останавливаю «Мазду» неподалеку от входа и знаком показываю Бонне выбираться из салона. Выхожу сама, направляюсь к дверям, кого-то замечая, кому-то пожимая руки, но едва ли на самом деле обращая внимание на лица и слова.
– Этот со мной! – рычу охраннику на входе вместо приветствия, и Макс озадаченно поднимает бровь, когда француз вдруг подмигивает ему, хлопая меня по плечу.
– Правда, он милашка?
– Чего?
– Но ты тоже секси, подруга, не расстраивайся. Настоящий громила! – в восхищении оглядывает мощную фигуру, пробует тугой бицепс пальцами… и я спешу втащить его за локоть в двери, пока Макс не очнулся.
На секунду останавливаюсь на пороге, отыскивая взглядом Бампера. Помня, что друг обещал быть на месте.
– Вау! Отличный клуб, Лизабет! Мне нравится! Зависаешь здесь?
Есть. Виктор стоит у барной стойки, что-то объясняя бармену, и, завидев меня, вскидывает руку. Как всегда привычно-собранный, с обманчивой ленью в движении широких плеч. Я спускаюсь в зал и направляюсь к нему.
Бампер не был бы сам собой, если бы сразу не перешел к делу.
– Здорóво, Акула. Я ждал тебя раньше. Зайдешь чуть позже в кабинет, скоро Илюха появится, надо по общему делу пару вопросов перетереть.
– Привет, Рыжий, – встречаю рукопожатие друга и тут же отвечаю на его невысказанный вопрос, когда голубые глаза темнеют, заметив ссадины на моем лице после драки с Воропаевым.
– Витька, отвали. Давай не сейчас.
– Я думал, Лиза, ты угомонилась после той ночи.
– Так и есть.
– Я вижу.
Француз спокойно располагается рядом, влезает на стул и протягивает руку Бамперу, а следом бармену.
– Хэй, парни! – белозубо улыбается, словно старым приятелям. – Привет из Парижа! Я друг Крейзи – Арно. Как дела?
Вот и проси человека заткнуться…
Я достаю из бумажника купюру и кладу на стол перед барменом.
– Костян, сделай этому смертнику чего покрепче. Лучше водки. Двойную. И закусить, иначе я ему без анестезии экран выключу.
– Понял!
– Ноу-ноу! Только с тобой! – дураков нет, и блондин тычет меня кулаком в плечо, продолжая смело испытывать судьбу. – Давай, Крейзи, махнем на брудершафт! Классный вечер! Эти парни – твои друзья? Угощай всех! Ты обещала быть щедрой.
– Крейзи? – на лице Рыжего застывает кривой оскал. – Это что за кент с тобой, Акула? У него ужасный английский.
Простой вопрос, но так сразу и не ответишь.
– Да так, по дороге подобрала. Беженец из Франции, ездит автостопом. Не обращай внимания, кажется, этот бездомный с придурью.
Взгляд Рыжего ложится на дорогие часы Бонне, а улыбка расползается шире. Но это не его дело, и он лишь пожимает плечами.
– Зачем ко мне притащила?
– А куда его? Выпить с дороги для человека святое. А я давно болезным не подавала, вот и решила раскошелиться.
И уже хмуро в лицо прислушивающегося к разговору француза:
– Я за рулем, Бонне. Пей один или иди на хрен! Впрочем, – кусаю губы, поворачиваясь к парню, позволяя себе улыбнуться пришедшей в голову мысли. – Слушай, а может, девочек угостим? Это клуб, долго искать не придется. Ну так как?
В этот момент я сама не знаю, на что надеюсь, но хитрые глаза Бонне сбегаются в щелки.
– Решила подставить меня, да, подруга? – ухмыляется блондин. – Не выйдет. Ты мне больше нравишься. И мне плевать, кто за рулем – ты или я, один пить не стану. Вернусь к крошке Белль. Такси вызвать не проблема, а твой адрес я запомнил. Ну так что, красавица Крейзи, – протягивает руку, чтобы хлопнуть меня с вызовом по плечу, – попробуешь Арно остановить?
Я так и застываю, чувствуя, как холодеет спина. Не станет, смотрит уверенно в глаза, а я не могу поверить: за кого он меня принимает? Ведь прекрасно все понял и даже предупреждение услышал. С Воропаевым решить вопрос оказалось куда легче.
Не помню, как стаскиваю его за грудки со стула и прижимаю к стойке. Толкаю, вдавливая в нее, заглядывая в расширившиеся глаза.
– Только попробуй сунуться к Эльфу, чертов Бонне, и я тебя убью! Клянусь! Здесь нет никого, кто бы смог мне помешать. Если хочешь вернуться целым, не советую испытывать мое терпение. Оно давно кончилось, ясно?! Еще до того, как ты появился в нашем доме!
– Тшш! Остынь, Акула. Остынь! Не пугай народ.
Бампер. Подошел незаметно, опустил руку на плечо, похлопал по груди, отводя от зарвавшегося гостя.
– Лучше скажи, а не тот ли это француз, сообщение которого я на днях для тебя переводил?
Я молчу, и он понимает все сам.
– Ясно. А я в толк взять не могу: чего ты приехала как с цепи сорванная? Но «Крейзи» – это точно про неё, приятель! – смеясь, замечает блондину на хорошем английском. – У тебя отличное чувство юмора! – поднимает вверх большой палец. – В отличие от моего друга. И это, Арно, скорее не комплимент, а мой тебе совет поубавить прыть и не нарываться.
Он обращается к парню на его родном языке, и тот удивленно кивает, оживляясь. Что-то отвечает, жестикулирует, продолжая с интересом смотреть на меня. Спрашивает сам…
Рыжий вдруг начинает ржать как конь.
– Ну, нет, приятель. Об этом даже я не заикнусь, не проси, – переходит на английский. – Лиз у нас несговорчивый малый. Вот разве что после двойной. Но здесь уж как тебе повезет, не обессудь.
Костян всегда умел чувствовать момент, вот и сейчас, пока я с подозрением пялюсь на отсмеивающегося друга, выставляет на стойку бокалы и бросает в них лед.
– Я тебя правильно понял, Витек? Предлагаешь мировую? – спрашивает у Бампера, и тот согласно кивает.
– Да, Костя. Этим двоим лучше выдохнуть, так что давай всем двойную водки, а там поглядим, куда вырулить. Акула угощает!..
…Илюха давно ушел. Его Воробышек недавно родила, и другу не до нас. Француз на танцполе выписывает кренделя под всеобщие восторги толпы, без конца машет нам рукой, а я смотрю на Бампера и чувствую, что разучилась понимать намеки.
– Она тебе сказала, что этот крендель ей только друг?
– Ну, сказала. А еще – что снимали квартиру. Два лета, мать твою!
– Но не факт, что были вместе!
– Да ты посмотри на него, Рыжий! Смазливая харя! Трясет задницей, как девка, Барышников недоделанный. Да мужиков за такой шпагат стрелять надо! Раздавит же об пол хозяйство! Вот и перед ней тоже.
– Ты же сказала, что француз перед тобой голыми яйцами тряс.
– Тряс! Я ему дважды чуть по морде не съездила, еле сдержалась, а он пристал пиявкой…
– Во-от, правильно мыслишь! И?
– Что «и»?
– Она тебе сказала, что ты его зацепила?
– Допустим.
– Попросил как человека сфотографироваться на память, а ты что?
– Сказала, пусть валит к себе во Францию, в музей мадам Тюссо, и фотографируется с кем хочет. А я ему не Шварц и не Брюс с каждым встречным в камеру скалиться. Облезет.
– Гревен.
– Что?
– Музей восковых фигур Альфреда Гревена на бульваре Монмартр в Париже. Мадам Тюссо – это пусть валит в Лондон.
– Да мне один черт куда!
– Тебе, может, и один, Акула, а Бонне – нет. Смотри, как старается для тебя, гуттаперчевый.
Рыжий смеется, и я срываюсь.
– Слушай, Витька! Ты или изъясняйся нормальным языком, или…
– Или что? – улыбается друг, смотрит соловым взглядом, явно получая удовольствие от разговора.
– Да иди ты…
Я разворачиваюсь и выхожу из клуба. Оглядываюсь. Руки так и хочется чем-нибудь занять, и я стреляю сигарету у охранника.
– Акула, – удивляется тот, – ты же вроде бросила. На кой тебе?
– Уже курю! – рычу в ответ, пытаясь затянуться. – Хочу успокоиться.
– А-а…
– Слушай, Макс, – обращаюсь к парню. – Что бы ты мне ответил, если бы я приехала к твоей девушке, к своей девушке, а сама скалилась тебе как дура, называла милашкой, а потом сказала, что ты меня зацепил, и попросила общее фото на память?
– Чего? – Макс отшатывается от меня как от чумной. Смотрит с подозрением. – Акула, ты что, дряни нюхнула? Не замечал за тобой.
– Чего, мать твою, не замечал?!
– Ну, чтобы ты… Короче, я бы ответил так: вали лесом, парень, пока я тебе рыло не начистил. Потому что не знаю, как ты, а лично я других предпочитаю. Ясно?
– Но он тоже, понимаешь?! В том-то и дело!
– Кто? Вот тот блондинчик, который назвал меня «секси»? Ой, что-то я сомневаюсь, Акула…
– …П-подожди, я не поняла. А как насчет девочек? – я всегда знала, что у Рыжего талант форменного дознавателя и дипломата. Вот и сейчас разгрыз француза как орех.
– Н-ну, иногда. У меня есть подружка, с которой мы убиваем скуку, – Сюзет. Скажи ей! – тычет в меня пальцем. – Что это не Стейси-Белль! Стейси я люблю. На ней бы я женился, если бы мог. Но она упрямая, бежит от меня, от всех. Ее кто-то обидел, чувствую. А про Крейзи я вообще не знал. Почему она о тебе молчала, а, Лизабет?..
…Кто бы мог подумать, что после всех своих танцев француз окажется нетвердым в ногах и мне придется терпеть его руку на шее.
– …Вот и он говорит, что ждал.
– Кто?
– Он! Говорит, выходи за меня, я тебя всю жизнь люблю.
– К-кого?
– Ее!.. А она его не любит, я знаю. Благодарна, но любить?! Это же как… как душу перед человеком вынуть, понимаешь? Бросить на нож, чтобы кровоточила, только залечить раны не каждому дано. Вот я люблю Леона, и что? Люблю и ненавижу за его трусость. Какого черта он мне встретился? Ведь был же нормальным пацаном, девчонок топтал, и на тебе… Вот и она не любит, но жалеет. Всю жизнь со своей жалостью к немубудет мучиться! Глупая! А он – трус! Условия поставил. Иначе, говорит, не отпущу к матери.
– Кто поставил?
– Что?
– Кому условия? Ире?! Клятый француз! Не смей отключаться, слышишь!
– Ох, как мне плохо, Лизабет. Ну, ты и гадина! Зачем напоила меня.
POV Ирина:
Капли ложатся на оконное стекло – одна за другой, крупные, редкие, скупые. Не то дождь, не то чьи-то горькие слезы. Я открываю окно, желая стереть их, провести рукой по стеклу и почувствовать влагу на пальцах, но небо сегодня жадное и молчаливое, и дождь прекращается, едва начавшись. Как бы я хотела сейчас оказаться на скале вместе со своей Бродягой и подставить лицо холодному ветру. Соленым брызгам, таким же колючим и неизменным, как боль в сердце. Может быть, тогда бы она отпустила меня. Но ночь тихая, безлунная и овевает ленивой прохладой. Не про тебя моя сказка, Ира. Не про тебя.
Когда-то я была уверена, что этому дому никогда не стать моим. Не принять одинокую испуганную девчонку, однажды переступившую его порог. Однажды я уехала, чтобы больше никогда в него не вернуться. Сбежала и только спустя время поняла, что на самом деле он так меня и не отпустил. Этот дом остался горек и памятен душе моими первыми чувствами, моей первой злой любовью. Но именно здесь я была и есть настоящая и живая. Здесь, со своим ноющим сердцем. Рядом с той, к кому оно всегда рвалось.
Арно прав: жалость не сделает меня счастливой, но причинит боль страшнее во сто крат. Надежда может быть щедрой и безжалостной, одного вознаградить, а другого почти убить. Как найти ответы и остаться собой? Куда идти, если на каждом из путей шаги равносильно отзываются болью? Куда, если сердце не хочет слышать, а хочет жить. Само ведет, не спрашивая и не считаясь. Откликаясь. Всякий раз откликаясь.
Сегодня я как никогда была близка к признанию. Да, я вернулась. Но зачем? Я ведь чувствовала, что мне не излечиться. Убедиться, что забыла и не помнит? Что ей больше нет никакого дела до Эльфа? До тощей Скелетины, которую она когда-то так яростно целовала?.. Не знаю. Я была уверена, что забыла. Тысячу раз повторяла себе, что никто для неё, и тысячу раз погибала от этой мысли. От мысли, что моей любви никогда не расправить крылья и не взлететь счастливо, а мне не стать единственной. Повторяла, но все равно не могла найти покой и забыть. Не могла, сколько бы ни пряталась от себя самой. Прав Арно. Я вернулась, вот только ответ, что лучше: сгореть в огне мгновенной вспышкой или замерзнуть от вечного холода, – так и не нашла.
Я отворачиваюсь от окна и возвращаюсь к рисунку. В эту ночь я долго рисовала и закончила свою Бродягу на единой ноте, и теперь она смотрит на меня серым, знакомым взглядом, как будто видит насквозь – мрачный и одинокий наедине со своей стихией.
Вы будете довольны, маэстро Лесовский, своей ученицей. Более чем довольны. На этот раз у нее все получилось.
Я сажусь на кровать и роняю голову на ладони. В доме тихо, и шаги мачехи издалека слышны на лестнице, но у меня нет сил и желания прятаться. Только не от нее.
Сейчас она войдет и увидит рисунок. И поймет. Жена отца всегда понимала меня лучше, чем я сама, не только Арно дано чувствовать.
Входит, останавливается у мольберта и долго смотрит. Да, я отобразила даже надпись на груди Бродяги. Рассказала обо всем не таясь, куда уж прозрачнее для матери.
– Мама Наташа, не говори ничего, пожалуйста, – прошу мачеху, когда ее рука опускается на макушку и женщина ласково гладит мои волосы. Садится рядом на кровать.
– Хорошо, Ирочка, не буду. Только замечу, что ты, девочка, у меня талантище.
Но молчать трудно, хотя возле мачехи всегда дышится легче, и я утыкаюсь лбом в ее плечо.
– Скажи, что я глупая.
– Не скажу.
– Что ты устала от меня.
– Вот еще! Не дождешься.
– Что я свалила столько проблем на твою голову. С переездом, с учебой, с Арно…
– Ничего, разберемся.
Мы никогда не говорили о Лизе откровенно, но я всегда знала, что она многое понимает о нас. Пусть и не говорит. Иногда слова совсем не нужны материнскому сердцу.
– Почему ты всегда была на моей стороне? Мама Наташа, почему? Ведь она твоя дочь.
– Я старалась не делить вас: кто свой, а кто чужой. Будь моя воля, ты бы никогда не уехала.
– Я не о том.
– Потому что знаю то, Ирочка, чего не знаешь ты. Потому что я старше и на многое смотрю особым взглядом. Только не проси меня объяснить тебе, ладно? Это не в моей силе.
– Ладно. Мама Наташа?
– Да.
– Сегодня я увидела татуировку у Лизы на груди. Помнишь, в юности…
– …Она называла тебя Эльфом. Конечно, девочка моя, помню.
– Она призналась, что сделала ее очень давно.
– Сама рассказала?
– Да. Я попросила её ответить честно. Почему ты никогда о ней не говорила?
– Я надеялась, что придет время, и ты сама все увидишь. Слова не расскажут так, как глаза, ведь правда? Ты сейчас многое рассказала мне своим рисунком. А еще я боялась, что тобой будут двигать жалость и сожаление.
– Ты сомневалась в ней или во мне?
– Ни в одном из вас. Вы просто встретились очень юными и оказались такими разными. Тихая, как весенний ручеек, ты и неуправляемая, как шальной ветер, Лиза. Слишком порывистая и непредсказуемая, чтобы вовремя остановиться и не взять то, что хочет. Я не была уверена, что моя дочь не сломала тебя. Какими бы чувствами она ни была охвачена – тогда или сейчас, она не способна чувствовать наполовину. Никогда не могла, в этом моя Лиза. Я хотела дать ей время созреть, а тебе – оставить возможность выбора. Свободу самой решить, что ты хочешь для себя.
Ей остался шаг, Ира. В этом доме все это время его держала только надежда, не мы с Игорем, вовсе нет. Когда-то я поклялась себе не вмешиваться, но хочу сказать, что если не ты, её никто не удержит. Эта девушка родилась, чтобы есть с руки только одной женщины, и эта женщина – не его мать. Уж я-то могу в этом честно признаться. Как и в том, что с ней никогда не будет просто.
– Мама Наташа…
– Да все я знаю, девочка моя! О тебе и о Егоре! Никогда тебя не осужу, не бойся! Лиза все сама заслужила, понимаю.
– Откуда у неё шрамы?
– Ох, Ира…
– Она резала себе вены? Скажи! Пожалуйста, мама Наташа! Что случилось? Почему? Ей было плохо?
– Нет, не вены. Скорее, наказывала себя, винила. Это все тяжело вспоминать для матери, Ира. Там ты у меня – едва жива, тут Лизка – в буйстве и ранах. Если бы не Игорь, не знаю, как и вынесла все это на плечах.
*************
Вот вам и прода , наглый народ )))