Первый звонок
Всё началось незаметно.
Так всегда бывает с концом — он никогда не приходит с громом и молниями, не бьёт в барабаны, не трубит в трубы. Он приходит тихо, крадучись, как вор в ночи, и ты замечаешь его, только когда он уже стоит на пороге.
Для них это началось в обычный вторник, в середине августа, когда солнце пекло нещадно, а воздух над полями дрожал от зноя. Эмили собирала в саду яблоки — красные, наливные, пахнущие мёдом и летом, — а Пеннивайз сидел на крыльце в тени, наблюдая за ней.
Она обернулась, чтобы сказать ему что-то смешное, и вдруг заметила, что он смотрит не на неё. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, и в глазах его было что-то такое, от чего у неё похолодело внутри.
— Ты в порядке? — спросила она, подходя ближе с корзиной, полной яблок.
— Да, — ответил он слишком быстро. — Всё хорошо.
Но это было неправдой. Она уже научилась распознавать его ложь — по тому, как он отводил глаза, как его голос становился чуть выше, как он начинал теребить край рубашки.
— Пеннивайз, — она поставила корзину и села рядом с ним на крыльцо. — Что происходит?
— Ничего, — он взял её за руку, сжал пальцы. — Просто задумался.
Она не стала настаивать. Но тревога уже поселилась в её сердце, маленьким холодным комочком, который рос с каждым днём.
Сначала Пеннивайз просто стал быстрее уставать.
Он, существо, не знавшее усталости, существо, которое могло не спать неделями, питаясь страхами детей Дерри, теперь мог проспать до полудня. И даже проснувшись, он не вскакивал с постели, как раньше, энергичный и полный какой-то дикой, пугающей жизненной силы. Теперь он лежал, глядя в потолок, и ему требовалось несколько минут, чтобы собраться с силами и встать.
— Ты не выспался? — спрашивала Эмили, подавая ему завтрак.
— Выспался, — отвечал он, но круги под его глазами говорили об обратном.
— Тогда почему ты такой бледный?
— Я всегда бледный, — усмехался он, но усмешка выходила натянутой, неживой.
Она не верила ему. Но он не говорил правды, а она боялась спрашивать.
Потом его руки начали иногда дрожать.
Это случилось впервые, когда он наливал ей чай. Его пальцы, обычно такие уверенные, такие точные, вдруг задрожали, и кипяток пролился на скатерть, обжигая ему руку. Он даже не вскрикнул — просто замер, глядя на краснеющую кожу, словно не понимал, что произошло.
— Осторожно! — Эмили перехватила чайник, поставила его на стол и схватила его руки в свои. — Ты обжёгся!
— Пустяки, — он попытался высвободиться, но она держала крепко.
— Что с тобой? — встревоженно спросила Эмили, заметив, как он оперся о стену, чтобы не упасть.
— Ничего, — улыбнулся он, но улыбка вышла натянутой. — Цикл напоминает о себе. Я ослушался его.
— Ты умираешь? — голос ее дрогнул.
— Я не могу умереть, — усмехнулся он. — Я просто... слабею.
Она обняла его, прижалась к груди, слушая, как бьется его сердце. Оно билось реже, чем у человека, но для нее это было самое родное биение в мире.
— Я не дам тебе слабеть, — сказала она твердо. — Я вылечу тебя.
Он погладил ее по голове, но в глазах его застыла печаль. Он знал то, чего не знала она.