𝐋𝐈𝐅𝐄 𝐎𝐑 𝐒𝐔𝐑𝐕𝐈𝐕𝐀𝐋?

Комната закружилась перед глазами, словно весь мир разом потерял свою ось и полетел кувырком. Слова на плотной бумаге, эти жалкие, никчемные слова, плясали перед моим взором, выжигая невидимый, но глубокий след в самой сердцевине моей души. «Прости меня, Эшли»...

Как же отвратительно звучала эта циничная, откровенная ложь! Мои пальцы, побелевшие от нечеловеческого напряжения, сжались в кулак, и я швырнула этот комок бумаги в стену с такой яростью, что услышала глухой хруст, а затем острая боль пронзила костяшку пальца.

Ярость вскипела во мне, как лава, обжигая каждую клетку тела, вытесняя остатки страха, вытесняя глухую, приглушенную боль, оставляя лишь чистую, обжигающую, всепоглощающую ненависть.

Они сбежали. Просто оставили меня одну, как старую, ненужную вещь, после того как я пережила с ними тот кромешный ад в заброшенном здании, после их сумасшедшего, отчаянного бегства, после бессонной ночи, когда их жизни висели на волоске, а моя рука крепко, до боли, сжимала плечо Билла, пытаясь удержать его на этом свете.

— Мудак! — вырвалось у меня, и мой голос, сорвавшийся на крик, пронзил тишину дома, прокатившись эхом по комнатам, отскакивая от стен, словно отгоняя призраки прошлого.

— Прости? Да как ты, Том Каулитц, мог так поступить?! Как ты мог бросить меня после всего, что мы пережили?!

Я металась по комнатам, как загнанный зверь, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы объяснить их чудовищный поступок, хоть какую-то зацепку, хоть малейший знак, намек. Но дом был девственно пуст, стерильно чист, словно они никогда здесь и не были, словно наше пребывание здесь было лишь призрачным, отравленным сном.

Только слабый, едва уловимый, до боли знакомый запах табака Тома и, навязчивый аромат Билла, который едва начал выветриваться из моих волос, напоминали о том, что это не был кошмар, а жестокая, невыносимая реальность.

Я подбежала к кухонному столу, схватила этот проклятый конверт. Внутри лежала толстая, аккуратно перетянутая резинкой пачка купюр. Это было подачкой. Откупным. За мою преданность, за мой страх, за мои наивные, глупые надежды. Деньги, чтобы я купила себе какое-то жалкое подобие спокойствия и забыла о них.

— Думаешь, деньгами можно заглушить предательство? — прошипела я в пустоту, чувствуя, как горячие, жгучие слезы смешиваются с горьким, металлическим привкусом обиды на губах.

— Думаешь, я остановлюсь? Ты думаешь, я прощу тебе это, Том?!

Они ошибались. Оба. Если Том полагал, что я просто смирюсь, возьму эти деньги, как последнюю подачку, и растворюсь в огромном, безразличном Нью-Йорке, он меня не знал. Совсем не знал. Я чувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло, словно спусковой крючок давно заряженного оружия, как что-то темное и первобытное пробудилось ото сна.

Я больше не была той беспомощной, испуганной девчонкой, которую он тащил за собой, спасая брата. Они научили меня выживать в их мире, они показали мне его темные, безжалостные законы, где действуют совершенно иные правила. И теперь я была готова ими воспользоваться.

Я подошла к окну, отдернув тяжелые шторы. За ним простирался тихий, безмятежный сад, залитый обманчиво мягким, золотым утренним солнцем. Это была идиллия, которую они мне оставили в качестве утешительного приза, как последнюю милость, в то время как сами исчезли во тьме, в неизвестность, оставив меня одну с этим фальшивым спокойствием.

Но я не собиралась оставаться в этом золотом плену, в этой декорации для моей «безопасной» жизни. Я знала их. Знала их привычки, их страхи, их слабости.

Знала, как они дышат, как думают, как принимают решения, даже когда эти решения разрушают всё вокруг. И если они думали, что я не смогу найти их в этом огромном, безликом, равнодушном мире, то они очень, очень сильно ошибались.

Сжав конверт с деньгами в руке до боли в костяшках, я почувствовала, как внутри меня рождается новое, холодное, стальное и неумолимо решительное чувство. Это не была прежняя любовь, которая теперь казалась такой наивной и глупой. Не была наивная дружба, растворившаяся вместе с их обещаниями.

Это была одержимость, замешанная на жгучей жажде справедливости и обжигающей, всепоглощающей ярости. Они хотели, чтобы я осталась в безопасности? Что ж, они увидят, что я могу быть гораздо, гораздо опаснее, когда меня бросают.

Я найду их. Я пройду сквозь огонь и воду, сквозь все лабиринты этого города и его подполья, чтобы найти их. И когда я это сделаю, они пожалеют о том дне, когда оставили эту проклятую записку на кухонном гарнитуре.

Они еще не знали, что сами запустили обратный отсчет, выпустив на свободу не просто брошенную подругу, а преследователя, который не остановится ни перед чем, пока не достигнет своей цели.

Ведь они забыли одну важную вещь: иногда, чтобы найти тех, кто сбежал и прячется в самых темных тенях, нужно самому стать такой же тенью. А может быть, и более страшной, чем они могли себе представить.