Глава 34 «На обломках двух миров»
Эпилог: Десять лет спустя
Май 1999 года ворвался в Казань точно так же, как и десять лет назад - разом высушив лужи и одев город в густую сочную зелень. Но Казань уже была другой. Улицы больше не принадлежали пацанским коробкам, кассетные магнитофоны сменились первыми громоздкими сотовыми телефонами, а старый подвал Универсама давно заколотили.
Время переломало многих, но ту безумную майскую ночь на Баумана Марат Суворов помнил до мельчайших деталей. Тогда они вылезли через крышу пристройки за секунду до того, как в двери аптеки ворвался наряд. Спецотдел они обчистили знатно, таблеток Тане хватило на полгода вперед, а её отцу пришлось замять дело, чтобы не позорить партийное имя и не раскрывать, куда сбежала его дочь. Каримов так и не смог их найти - Валера Турбо спрятал Таню в Дербышках так глухо, что никакие менты не дотянулись.
Марат облокотился на капот своей новенькой «девятки», припаркованной у кирпичного двухэтажного дома в пригороде. Из кармана кожаной куртки он достал пачку сигарет, прикурил и поправил воротник. На руке блеснули дорогие часы - Марат крутился как мог в эти шальные девяностые, открыл свой автосервис, завязал с уличным криминалом, но хватку и ту самую пацанскую жесткость не растерял.
Дверь дома отворилась, и на крыльцо высыпала целая банда.
- Бать, ну ты скоро? Мы на речку опоздаем! - закричал старший, девятилетний Вовка, названный в честь погибшего Адидаса. Он был вылитый отец - такой же дерзкий, кареглазый, вечно со сбитыми костяшками и в спортивной куртке, которую упрямо носил на пацанский манер.
Следом за ним выбежал шестилетний задира Марик, который уже вовсю крутил в руках футбольный мяч, пытаясь отобрать его у брата. Старшие сыновья Суворова росли настоящими хозяевами двора, и Марат, глядя на них, часто усмехался: «Моя порода, универсамовская».
- Вовчик, Марик, а ну тихо! С ног сшибете! - раздался из дома знакомый, мягкий, но строгий голос.
На крыльцо вышла Таня. На её бледных щеках уже давно не было тех багровых синяков, а глаза светились спокойным, глубоким счастьем. Болезнь, благодаря вовремя добытым тогда немецким лекарствам и долгому лечению, отступила и вошла в глухую ремиссию. На руках Таня держала трехлетнюю Алину - маленькую, милую дочку, которая родилась точной копией матери, с такими же тонкими «музыкальными» пальчиками.
Марат бросил сигарету на асфальт, тщательно затушил её подошвой туфли и улыбнулся, глядя на свою большую семью. Внутри него больше не было того серого пепла обид. Чертова пацанская спесь давно переросла в мужскую ответственность.
- Садитесь в машину, бандерлоги, - громко скомандовал Марат, открывая багажник для сумок. - Вовка, за главного. Марику мяч в салон не брать.
Пацаны с криками побежали занимать заднее сиденье, а Таня медленно подошла к мужу. Она передала ему засыпающую дочку, и Марат аккуратно, с удивительной для его огромных рук нежностью, прижал маленькую Агушу к груди.
Таня ласково коснулась его плеча, заглядывая в глаза:
- Ты опять курил, Марат?
- Больше не буду, любимая, - с легкой, той самой маратовской усмешкой подмигнул он ей. - Слово пацана.
Они выстояли. Прошли через отцовские побои, ментовские облавы, нищету и страх. И теперь, глядя на своих троих детей, Марат точно знал: та безумная ночь, когда они с пацанами пошли на налет ради её жизни, была самым правильным поступком в его жизни. Спасительные дворы Казани остались в прошлом, но их личный мир, который они построили на обломках двух разных вселенных, принадлежал только им.
Конец!