Часть 29. «Нарушая правила»
— доброе утро, Даш — зашла мама виновато смотря на меня
— доброе, мамочка — я сарказмом ответила маме
— Даш, пожалуйста, прости что я тебя вчера ударила, я была на эмоциях, эта свадьба была для нас важна. Для наших партнеров
— мам, а ты не заметила, что ты слишком быстро втянулась в эту «богатую» жизнь. Тебе деньги крышу сносят! Это когда нибудь плохо кончиться — пригрозила я пальцем маме
— во-первых, Даша, имей совесть, я твоя мать, а во-вторых, ты не имеешь права со мной так разговаривать! — вскрикнула мама — ты под домашним арестом. С комнаты ни шагу, ты забываешь о своих танцах, подружках, фестивалях и школе.
— радует одно, что видеть тебя не буду. — я нахамила ей
Она психанула, забрала ключ со скважины моих дверей и закрыла дверь снаружи, оставив ключ около лестницы, для служанок, чтоб носили мне поесть.
Тишина захлопнувшейся двери отозвалась в моих ушах звоном, который, казалось, вибрировал в самой черепной коробке. Оставшись одна в четырех стенах, я почувствовала, как остатки яростного гнева постепенно сменяются глухой, липкой апатией. Стены моей роскошной комнаты, которые еще вчера казались уютным убежищем, теперь давили на плечи, превращаясь в золоченую клетку. Мама думала, что, отобрав ключ, она вернет себе контроль надо мной, но она не понимала одного: нельзя запереть того, кто уже давно не чувствует себя дома.
Весь день прошел как в тяжелом, душном тумане. Время не просто шло — оно тянулось невыносимо медленно, превращаясь в вязкую субстанцию, в которой я тонула, не в силах пошевелить даже пальцем.
Утро началось с тишины, которая резала слух. Я мерила комнату шагами — ровно семь шагов от огромного панорамного окна до дубовой двери.
Туда и обратно. Снова и снова. Я пыталась включить музыку, чтобы заглушить гул собственных мыслей, но любимые треки для тренировок только раздражали. Каждый бит напоминал о фестивалях, о сцене, о поте и драйве — о моих танцах, которые мать теперь официально внесла в список «запрещенного». Я швырнула телефон на кровать и замерла у окна, глядя на то, как солнце лениво поднимается над нашим элитным поселком.
День принес лишь разочарование. Горничная, стараясь не смотреть мне в глаза, бесшумно оставила тяжелый поднос с едой у двери. Запах изысканного салата с морепродуктами показался мне тошнотворным. Кусок в горло не лез. Я часами сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в сад. Там, внизу, жизнь продолжалась: садовник подстригал кусты, птицы перелетали с ветки на ветку. Весь мир был свободен, кроме меня. Я чувствовала себя экспонатом в частной коллекции, который временно накрыли темной тканью, чтобы не пылился.
Вечер наступил незаметно, окрашивая комнату в тревожные, почти кровавые багровые тона. Закат за окном выглядел как пожар, и в моей груди разгоралось нечто похожее. Чувство несправедливости жгло изнутри, словно кислота.
Мать превратилась в совершенно чужого человека. Деньги и статус действительно стерли в ней всё то, что я когда-то любила. Эта «богатая жизнь» оказалась не наградой, а самой настоящей тюрьмой с мягкими подушками и дорогой мебелью.
Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и считала трещины в лепнине, когда тишину коридора внезапно нарушили шаги. Резкие. Уверенные. Тяжелые. Это не была осторожная походка горничной или сухая поступь матери.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в упор.
Дверь распахнулась так яростно, что ударилась о стопор. На пороге возник Артем. Его вид был далек от того лоска, который он обычно демонстрировал на светских раутах: взъерошенные волосы, расстегнутый ворот белой рубашки, испачканные в земле ладони и этот взгляд — потемневший, дикий, полный решимости и подавленной ярости.
Он не стал ждать моих вопросов или объяснений. Сделав три быстрых шага, он оказался рядом, рывком поднял меня на ноги и прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Его тело было горячим, пахло свежим ветром и дорогим парфюмом, смешанным с адреналином.
— Плевать я хотел на их правила и твои аресты, Даша, — прорычал он мне прямо в губы, и его дыхание обожгло мою кожу. — Никто не имеет права тебя здесь запирать.
Я не успела и рта открыть, как он заглушил мои слова поцелуем. Это был не тот поцелуй, который обещает нежность. Это был захват, требовательный и жадный, с горьким привкусом запрета и всего того напряжения, которое копилось между нами неделями. Его руки, всё еще хранившие холод улицы, уверенно скользнули под мою тонкую шелковую пижаму.
Первый толчок пронзил меня мгновенно, заставляя позвоночник выгнуться, а пальцы — судорожно вцепиться в его плечи. Это не было просто свидание втайне от родителей; это был наш общий, отчаянный бунт против системы, которая пыталась нас сломать.
Мы повалились на кровать, сминая атласные простыни, и в этот момент начался настоящий рай. Я чувствовала, как весь мой накопленный за день гнев, вся обида на мать и бессилие перед её приказами просто сгорают в этом бешеном огне.
Артем не был осторожным, и мне это было нужно. Каждый его толчок отдавался во мне звоном разбитого стекла — так рушились последние преграды.
Когда его член впервые по-настоящему коснулась меня, заполняя пустоту внутри, я на мгновение забыла, как дышать. Мир схлопнулся до размеров этой кровати. Это ощущение абсолютной заполненности стало единственной реальностью, за которую стоило держаться. Я обхватила его ногами, притягивая его корпус еще ближе к себе, желая, чтобы этот секс никогда не заканчивался. В этом движении было всё: и моя страсть, и моя мольба не оставлять меня одну в этой тишине.
Артем, чувствуя мою реакцию, спустился поцелуями ниже, оставляя пылающие следы на животе и бедрах. Когда его губы нашли мой клитор, меня накрыло такое мощное и глубокое расслабление, что я едва не лишилась чувств. Оно было бурным, неуправляемым, соленым от моих случайных слез облегчения. Я металась по подушкам, зарываясь лицом в его волосы, судорожно кусая губы, чтобы не сорваться на крик, который услышал бы весь дом. А он продолжал свой темп, методично и страстно заставляя моё тело содрогаться в ритме прибоя.
— Артем... пожалуйста... — прошептала я, чувствуя, что окончательно теряю связь с реальностью и пространством.
Он снова поднялся ко мне, глядя в упор. Его глаза в полумраке комнаты казались двумя горящими углями. Без лишних слов он вошел в меня одним резким, уверенным движением.
Очередной мощный толчок ослепил меня на несколько секунд. Теперь это был наш общий танец — хаотичный, яростный, где каждое движение было выверено нашей общей жаждой свободы. Я чувствовала, как внутри меня закручивается тугая, раскаленная спираль. Каждая его толчок, входящий в меня в этом бешеном темпе, приближала меня к самому краю обрыва.
— Смотри на меня, Даш. Только на меня, — потребовал он хрипло.
Я открыла глаза, встречаясь с его взглядом, и в этот момент в моем сознании наконец начало подниматься ослепительный, яркий оргазм. Он вспыхнул внезапно, разливаясь по венам жидким золотом, выжигая всю накопленную боль, всю пыль этой комнаты и весь страх перед будущим. Моё тело напряглось в последнем, самом сильном порыве, и оргазм выжег всё внутри, оставляя после себя лишь звенящую чистоту и блаженное, полное опустошение.
Спустя мгновение я почувствовала, как Артема накрывает его собственный, не менее мощный оргазм, заставляя его до боли сжать меня в объятиях, прежде чем окончательно рухнуть рядом.
Мы лежали в абсолютной тишине, переплетясь телами, слушая, как медленно и тяжело выравнивается наш общий пульс. Комната снова стала тихой, но это была уже совсем другая тишина — наполненная ароматом нашего пота, близости и осознанием того, что мы совершили преступление против всех правил нашего круга.
Артем осторожно, почти невесомо убрал прилипшую прядь волос с моего влажного лба.
В этот момент за дверью в глубине коридора послышались отдаленные, осторожные шаги — возможно, горничная всё же решила забрать поднос или несла вечерний чай. Но мне уже не было страшно. Этот секс дал мне больше сил и уверенности в себе, чем все мои предыдущие споры с матерью. Я больше не была узницей. Я была свободной.
Артем приподнялся на локте, прислушиваясь к звукам за дверью, и на его лице промелькнула дерзкая, хищная усмешка. Он знал, что риск был огромен, но он также знал, что эта ночь стоила каждого мгновения опасности.