СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК

Я продолжала механически жевать остывший омлет, не чувствуя вкуса. Голоса матери, Виктора и Карины сливались в невнятный гул, похожий на шум помех в старом радиоприемнике. Взгляд застыл на пустом стуле, который только что покинул Артём. Его угроза поехать в гараж висела в воздухе тяжелым свинцовым облаком, но настоящий холод шел не от него. Он шел изнутри, из того самого подвала памяти, который я так отчаянно пыталась заколотить досками.

Пульсация в ладонях усилилась. Боль под бинтами стала ритмичной, напоминая о том, что некоторые раны не заживают никогда — они просто прячутся под кожей, дожидаясь своего часа.

Та самая ночь.

Она всегда начиналась в моих мыслях одинаково: с запаха дешевого виски и звука разбитого стекла.

В тот вечер дома было непривычно тихо. Мама уехала к сестре в пригород, и я надеялась провести вечер за уроками. Отец вернулся поздно. Я услышала, как ключ долго скрежещет в замочной скважине, а потом — тяжелый, нетвердый шаг в прихожей. Мое сердце тогда еще не сжималось от страха, оно лишь слегка ускорило темп. Ведь он был «нормальным отцом» для меня. Он покупал мне кукол, водил в парк, проверял дневник. Его гнев всегда был направлен на маму. Я была его «маленькой принцессой», его тихой гаванью, которую он оберегал от штормов своего собственного безумия.

— Даша, ты спишь? — его голос из коридора звучал хрипло, надломленно.

Я вышла из комнаты. Он сидел на полу в кухне, прислонившись спиной к холодильнику. В руке зажата бутылка. Его глаза, обычно теплые, когда он смотрел на меня, сейчас были мутными, налитыми кровью.

— Пап, тебе плохо? Давай я помогу...

— Поможешь? — он вдруг горько усмехнулся. — Ты вся в неё, Даш. Такие же глаза. Такие же лживые, сучьи глаза.

Я замерла. Это был первый раз, когда он перевел вектор своей ярости на меня.

— О чем ты? Мама не лжет, она...

— Заткнись! — он вскочил с неожиданной для пьяного человека прытью. Бутылка с грохотом опустилась на стол. — Она ушла к нему, да? К этому своему... индюку при деньгах? Она думает, я не знаю? А ты? Ты знала и молчала? Вы обе меня за идиота держите?!

Он начал крушить всё вокруг. Полетели тарелки, со звоном разбилась любимая мамина ваза. Я стояла в углу, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться. Страх сковал мышцы, превратив кровь в ледяную крошку. Это был не мой папа. Это был зверь, который годами дремал под маской добропорядочного семьянина.

— Папочка, пожалуйста, успокойся...

— Не называй меня так! — он схватил меня за плечи и встряхнул так сильно, что зубы клацнули. — Ты — часть её предательства. Ты — её продолжение!

То, что произошло дальше, стерлось из памяти фрагментами, как поврежденная кинопленка. Я помню только вспышки. Помню, как он толкнул меня, и я упала на осколки той самой вазы.

Помню, как острые края керамики впились в ладони, когда я пыталась закрыть лицо. Боль была мгновенной, обжигающей, как клеймо.

Но самым страшным был не физический удар. Самым страшным было его лицо, когда он увидел мою кровь. На мгновение в его глазах промелькнуло осознание, ужас от содеянного, но он тут же подавил его новой порцией агрессии.

— Сама виновата, — прошипел он, глядя на мои окровавленные руки. — Не надо было под руку лезть. Все вы одинаковые.

Он ушел в спальню и заперся, оставив меня одну в луже крови и битого стекла. Я сидела на полу, глядя на свои кисти. Кровь была густой, темной, она капала на линолеум, и каждый удар сердца отдавался новой вспышкой боли. Именно тогда случилась моя первая паническая атака. Воздух вдруг стал густым, как кисель. Легкие отказывались раздуваться, стены начали медленно сходиться, пытаясь раздавить меня. Я хватала ртом воздух, но в груди было пусто. В голове пульсировала только одна мысль: «Он меня убьет. Не сегодня, так завтра. Тот, кого я любила, умер, и на его месте теперь это чудовище».

Я ползла в ванную, оставляя за собой мазки крови на стенах. Холодная вода смывала грязь и осколки, но она не могла смыть осознание того, что мой мир рухнул.

Той ночью я не вызвала скорую. Я сама, дрожащими руками, вытаскивала самые крупные осколки пинцетом, кусая губы до крови, чтобы не закричать и не разбудить его. Я бинтовала руки старыми полотенцами, захлебываясь слезами. Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать, вызывая новый приступ удушья.

С тех пор шрамы на ладонях стали моим секретом. Психосоматика или поврежденные нервные окончания — врачи так и не дали точного ответа, почему боль возвращается каждый раз, когда я испытываю сильный стресс.
И вот теперь я здесь. В доме человека, который называет себя моим «новым отцом», напротив парня, который видит во мне лишь добычу.

— Даша? — голос матери вырвал меня из оцепенения. — Ты побледнела. Тебе плохо? Руки опять болят?

Она потянулась к моей руке, скрытой рукавом толстовки. Я резко отпрянула, едва не опрокинув чашку.

— Всё нормально, — голос прозвучал сухо, чуждо. — Просто не выспалась.

Виктор внимательно посмотрел на меня. В его взгляде было что-то... сочувственное? Или это просто профессиональная маска успешного бизнесмена, который привык манипулировать людьми?

— Если ты не хочешь ехать с Артёмом, я могу сказать ему, чтобы он тебя не трогал, — мягко произнес Виктор. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала давление.

«Ложь», — подумала я. — «Ты сам это подстроил. Ты хочешь, чтобы твой цепной пес приручил меня».

— Нет, — я поднялась, чувствуя, как бетон внутри меня становится тверже. — Я поеду. Громов прав, мне нужно «социализироваться».

Я видела, как мама с облегчением улыбнулась. Она так хотела верить в эту иллюзию счастливой семьи, что готова была закрыть глаза на мои бинты и на ту темную ауру, что исходила от Артёма. Она прошла через ад с моим отцом, и теперь цеплялась за этот стеклянный замок Виктора, как за спасательный круг. Я не могла отобрать у неё эту надежду. Даже если ценой будет моя собственная безопасность.

— Вот и отлично! — Карина хлопнула в ладоши. — Тогда после школы встретимся. Артём заберет тебя, а вечером мы все вместе поужинаем.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало от протеста.
Поднимаясь обратно в комнату, чтобы собрать сумку, я зашла в ванную и плеснула в лицо холодной водой. В зеркале отражалась девушка с «волчьим взглядом». Боль в руках теперь была тупой, привычной.

«Ты выжила в ту ночь», — прошептала я своему отражению. — «Выжила, когда самый близкий человек превратился в монстра. Артём Громов — просто избалованный мальчишка с быстрой машиной. Он не знает, что такое настоящая тьма. А я знаю. Я в ней родилась заново».

Я вышла из дома ровно в 7:50. На улице было прохладно, утренний туман еще не рассеялся, окутывая элитный поселок серой дымкой.

Черная машина Артёма уже исчезла с подъездной дорожки, оставив лишь легкий запах жженой резины и бензина.

Школьный день прошел как в тумане. Новая школа была воплощением роскоши: стеклянные стены, ковровые дорожки, ученики в дизайнерской форме, обсуждающие каникулы в Монако. Я чувствовала себя здесь инородным телом. Лишним элементом в этой идеально выверенной системе.

Каждый раз, когда кто-то пытался заговорить со мной, я отвечала односложно. Я не искала друзей. Друзья — это уязвимость. А уязвимость в моем положении — непозволительная роскошь.
В три часа дня я вышла на парковку. Солнце слепило глаза, отражаясь от капотов дорогих иномарок. Его машина стояла в самом центре, вызывающе перегородив выезд двум другим авто. Тот самый матовый «Mercedes», который я назвала корытом.

Артём стоял, прислонившись к дверце, и курил. Увидев меня, он небрежно отбросил окурок и посмотрел на часы.

— Три ноль одну, Волкова. Ты опаздываешь.

— Твои часы спешат, Громов. Как и твоё самомнение, — я подошла ближе, игнорируя шепотки за спиной. Десятки глаз одноклассников сверлили мою спину — все знали, кто такой Артём, и никто не ожидал увидеть меня рядом с ним.

— Садись, — он кивнул на пассажирское сиденье. — И пристегнись. Я не собираюсь объяснять отцу, почему его новая «дочка» вылетела через лобовое стекло на первом же повороте.

— Не беспокойся, — я села в салон, где пахло кожей и каким-то терпким мужским парфюмом. — Я привыкла крепко держаться.

Он завел мотор, и машина взревела, заставляя землю под нами мелко вибрировать. Я сжала кулаки, пряча ладони в длинных рукавах толстовки. Впереди был гараж, его территория и неизвестность. Но больше я не боялась.

Страх умер в ту ночь на кухонном полу. Осталась только ярость, холодная и острая, как осколок той самой разбитой вазы.

Как же отец издевался над ней, аж жалко ее, если хотите знать что дальше, переходите в тгк, там много спойлеров

https://t.me/sweet_stories4