Запись 4
Эван сидел в комнате, перебирая множество разноцветных стеклянных шариков, который купила ему мать для успокоения. Он ненавидел эти шарики. Они неприятно звенили и рассыпались рекой. Аллену бы они понравились.
Парень опустил шары в стеклянный сосуд с водой и шары звонко ударились о дно. Эван думал о разных вещах, но главным из всех мыслей была о Аллене. Понравилось бы ему, что блондин назвал черно-голубую рыбку его именем?
Он сел на кресло, на котором так любил сидеть Аллен, листать книги или песни в плеере. А ещё они на этом кресле впервые поцеловались. Эвану казалось, что его день рождения был так давно, а оказалось всего три с половиной месяца назад, из них полмесяца Аллена нет в живых.
Блокнот Алла лежал в столе и, встав, Эван вынул его и вернулся обратно в кресло. Он листал страницы такого родного и не до конца дочитанного дневника.
Его взгляд протянула надпись:
«Днев, знаешь. Я уже не могу без его улыбки. Он так часто бывает со мной, что, иногда, я забываю о времени.
Наверное, он тоже чувствует это. Я не знаю, что он делает без меня. Эван то отдалялся, то, вновь, возвращался улыбаясь так искренне, что я не могу не улыбаться в ответ.
Я его ненавижу, но и нуждаюсь, как в лекарстве или наркотике. Он внедрился в мою жизнь, вытеснив все ритмы, которые и раньше считались несколько странными. Теперь я, как покаженый, только при Эве ко мне возвращается рассудок. С ним я чувствую себя живым.
Я уже не могу без наших походов и песен, как он мне нужен. Сейчас, честно, я чувствую себя смазливой девченкой. Чёрт! Даже девочки нашего класса не ведут дневники, а веду и все записи о нем. О его рисунках, песнях, голосе, я не могу не думать обо всем этом. Я не жив без него больше.
Он последнее время больше смеётся, чем улыбается. На уроках мы играем в крестики-нолики или рисуем на полях мини портреты друг друга. Вне школы он играет на гитаре наши песни, еще мы очень много пьем чай и он научил меня печь булочки и кексы.
Когда мы первый раз их готовили, то он постоянно на меня ругался:
- Не надо, - сквозь зубы процедил Эван, отбирая у меня кружку с корицей, которой так вкусно пах Эв. - Ещё рано, надо размешать для начала. - Он подошёл ко мне, нежно схватив за запястие, и показал, как надо перемешивать нежное тесто.
- Эв! - Воскликнул я, - А когда корицу или ваниль добавлять?!
- Я скажу, когда. Мешай тесто!
Я покорно перемешивал, вдруг Эван стал задыхаться и, согнувшись, он пошёл, нет, скорее, пополз к шкафу с лекарствами. Я оказался быстрее и достал маленький баллончик с лекарством от астмы. Я посадил Эва на стул, откуда он мной и руководил.
Я так за него испугался. Он сидел весь синий, держал руку у сердца. Дыхание его было неровным и прерывистым, щеки Эва были бледными с пятнами синего или тёмно-красного. Он дрожал, но не переставал говорить мне что-то.
- Нет, - запинаясь говорил он, а у меня дрожали руки от его голоса, некогда сильного и приятного, - больше соли...
- Хватит? - Я показал Эву ложку, он кивнул, точнее его голова дернулась вниз, упав на тонкие плечи.
Я высыпал содержимое в миску и вновь перемешал. Он указывал мне на какие-то кружки со специями, мерные стаканы. Я покорно все исполнял и перемешивал.
Эв выглядел плохо. Минута за минутой шло время, ему становилось все лучше и лучше. Щеки вновь покрывал привычный румянец, а глаза начинали блестеть огнём. Но Эван все равно выглядел плохо, синим пятном на лице выделялись губы и, при одном взгляде на его лицо, мне становилось страшно за жизнь моего милого Эва.
Он продолжал говорить своим сломленым голосом. Эван руководил мной, помогал и поддерживал. Да, как не странно, он поддерживал моё существование своим слабым голосом. Наверное, без него я бы задохнулся.
Не смотря на боль в груди, он говорил со мной. Ему было плохо, а мне в тысячу раз хуже. Как тяжело знать, что Эв мучается, а готовлю кексы.
Но он улыбался, значит должен жить. Я боялся смотреть на него, на его синие губы, растянувшиеся в вымученной улыбке, на его неправдоподобно румяное лицо. Он был рядом со мной. Значит и я счастлив.
В итоге я ушёл раньше, чем приготовились кексы.
Днев, мне сейчас очень плохо. Я ушёл, поставив кексы в духовку. Он говорил, что мы съедим их вместе.
Я так надеюсь, что ему будет лучше, чем мне. Если ему будет лучше, то и я не смогу чувствовать себя плохо.
30.09.2013 год.
Аллен Биттербак.»
Эван рыдал, перебирая пальцами шары в сосуде с водой. У него опять сдали нервы.
Эв бросился за ручкой для того, чтобы вновь приписать фразу внизу записи Аллена. Это уже стало традицией. Негласной традицией парня и его воспоминаний, которые поглотили настоящее своей сладостью, отравленной каплей горечи.
Он задыхался, но крепко держал ручку в руке, приписывая фразу в блокноте:
«Знаешь, Алл, у меня почти кончились припадки астмы.
И мы поели кексов с чаем. Хочешь, я принесу тебе таких же кексов?
Твой Эван.
25.05.14 год.»
И Эван упал, задыхаясь в сильнейшем за всю жизнь приступе. Он синел, глотал ртом воздух и думал об Аллене.
В комнату на шум вбежала мать Эвана, она закричала, увидев сына в таком состоянии. Он лежал на спине весь синий, едва дышал. Но на его лице красовалась синяя улыбка, а рядом на полу лежал открытый блокнот с надписью:
«Мы тогда выпили чаю, Аллен. Надеюсь, и еще выпьем...
Твой Эв.
12. 05. 14 год.».