6 глава
Караг рванул из столовой
не как человек, убегающий, а как животное, срывающееся с цепи. Двери с грохотом захлопнулись за ним, но гулкий адский шум не исчез — он переместился внутрь его черепа. Он бежал по пустынному коридору, и с каждым шагом стены, казалось, сжимались, а потолок опускался, давя тяжестью, невыносимой для плеч.
Это началось с воздуха. Вернее, с его внезапного исчезновения. В лёгких будто захлопнулась ловушка. Он сделал судорожный, хриплый вдох, но кислорода в нём не было — одна густая, липкая вата. Сердце, обычно работавший тихий и мощный насос, взбунтовалось. Оно заколотилось где-то в горле, бешеным, неритмичным дроблением, угрожая разорвать грудную клетку изнутри. Звон в ушах перерос в оглушительный рёв, заглушающий все остальные звуки.
Не могу дышать. Я задыхаюсь. Сердце выскочит. Я умираю. Прямо здесь. В этом дурацком коридоре. Так глупо. Так одиноко.
Он прислонился к холодным кафельным стенам, скользя по ним вниз, пока не осел на пол. Руки тряслись с такой силой, что он не мог их сжать. В глазах помутнело, предметы поплыли. Это была не просто паника. Это было полное, тотальное крушение всех систем. Его тело, эта всегда послушная и мощная машина, вышло из-под контроля, и теперь оно убивало его само.
«Караг! Караг, слушай меня!»
Голос донёсся сквозь рёв в ушах, как сигнал сквозь метель. Это была Лу. Она опустилась перед ним на колени, её лицо было бледным, но сосредоточенным, без истерики.
«Ты не умираешь. Это паническая атака. Понимаешь? ПАНИЧЕСКАЯ АТАКА. Это не сердце. Это твой мозг так реагирует на стресс. Ты в безопасности.»
Её слова бились о стену его ужаса, не проникая внутрь. Он мог только дико таращить глаза, хватая ртом пустоту. Тогда Лу действовала решительно. Она резко, но без грубости, взяла его ледяную, мокрую от пота ладонь и прижала её к своей груди.
«Чувствуешь? Я дышу. Дыши со мной. Не пытайся вдохнуть глубоко. Маленький вдох. Вот так. И... выдох. Ещё раз. Вдох. Выдох.»
Её дыхание было ровным и медленным. Он пытался синхронизироваться, но его собственное горло было пережато невидимой удавкой. Слёзы бессилия выступили на глазах. Видя это, Лу заговорила тише, но твёрже, сохраняя зрительный контакт.
«У моего старшего брата так было. После нападения охотников. Он говорил, что чувствует себя точно так же — как будто тебя хоронит заживо. Но это проходит. Это всегда проходит. Мозг не может вечно находиться в таком режиме. Ему нужен отдых. Ты должен помочь ему. Дыши за мной. Просто копируй.»
Она начала громко, преувеличенно дышать: длинный вдох на четыре счёта, задержка, долгий выдох. И снова. И снова. Постепенно, через жуткие усилия, Караг начал улавливать ритм. Воздух, тонкой, жгучей струйкой, стал проникать в лёгкие. Бешеный стук сердца не утихал, но уже не казался предвестником смерти. Это была просто яростная, неуправляемая реакция. Дрожь в руках стала меньше.
Они сидели так, казалось, вечность — она на холодном полу, он, огромный и беспомощный, прислонившись к стене, всё ещё издавая хриплые, сдавленные звуки, но уже больше похожие на дыхание.
Когда в его глазах наконец вернулось сознание, а не животный ужас, он выдохнул одно слово, полное стыда и изнеможения:
«...Всё.»
«Всё в порядке, — мягко сказала Лу, не отпуская его руку. — Всё уже заканчивается. Просто отдышись. Никуда не торопись.»
Когда дыхание более-менее выровнялось, а мир вокруг вернул чёткие очертания, на смену физическому ужасу пришла душевная горечь. Он не смотрел на Лу.
«Что... что это было?» — прошептал он, ненавидя слабость в своём голосе.
«Твое тело сказало «хватит», там, где ты сам не мог, — ответила Лу. — Караг, что случилось там, в столовой? Ты увидел... его?» — она не решилась назвать имя Генри.
Караг закрыл глаза. После такого унизительного приступа ложь казалась бессмысленной. Давление, копившееся неделями, прорвало плотину.
«Это... всё из-за него, — голос его был хриплым и надтреснутым. — Из-за Генри. Я... я не просто с кем-то встречался. Лу. Я его любил. Идиотски, полностью, без остатка. А для него я был... забавой. Грязным секретом.
И когда стало страшно, он просто выбросил меня. Сказал, что я — клеймо.
Что быть со мной — позор.»
Слова лились теперь потоком, горячие и горькие.
«А я... я не могу. Я не знаю, как теперь жить. Каждый день — это просто набор действий: встать, одеться, сделать вид. Во мне внутри... пустота. И тишина. Такая громкая тишина, что она сводит с ума. Я потерял не его. Я потерял... смысл. Веру в то, что кто-то может увидеть во мне человека, а не монстра или дурака. Мне не для чего теперь просыпаться.»
Лу слушала, не перебивая, её глаза блестели от слёз. Она сжала его руку.
«Ты не монстр. И не дурак. Ты человек, которого предали самым подлым способом — использовали его чувства против него. Это не твоя вина. Его трусость и подлость — не твоё отражение.»
«Но боль — моя! — вырвалось у Карага с отчаянием. — И она никуда не уходит. Она здесь. Всегда. И сегодня... этот взгляд Джеффри... Он смотрел как будто знает. Как будто видит всю эту мою жалкую историю. И от этого стало ещё хуже. Ещё стыднее.»
Лу нахмурилась при упоминании Джеффри, но не стала развивать тему.
«Ты должен дать себе время. Не «встать и забыть». А прожить это. Выплакать, выкричать, если надо. Но не здесь, на полу в коридоре. И не в одиночку. Мы тут. Мы — твои друзья.»
Караг медленно покачал головой.
«Лу... О том, что было сейчас... об этом... никому. Пожалуйста. И о том, что я сказал... особенно о Генри. Ни Брендону, ни Дориану, ни Холли. Они и так слишком много волнуются. Я не хочу быть... обузой. Слабым звеном. Обещай.»
В его глазах была такая мучительная, ранимая мольба, что у Лу сжалось сердце. Она понимала, что это неправильно. Но и нарушить это доверие сейчас, когда он так хрупок, она не могла.
«Я... обещаю, — тихо сказала она. — Но только если ты пообещаешь мне, что если снова станет так плохо, ты сразу найдёшь меня. Или хоть кого-то из нас. Не будешь терпеть в одиночестве.»
Он кивнул, не глядя. С трудом поднялся на ноги, чувствуя себя вывернутым наизнанку и невероятно усталым. Лу проводила его до самой двери комнаты. «Отдохни. Пропусти пару уроков. Всё будет хорошо», — сказала она на прощание.
Как только дверь за ним закрылась, выражение лица Лу сменилось с сочувственного на тревожное и решительное. Она отошла в сторону, прислонилась к стене и, дрожащими пальцами, стала набирать сообщение.
Чат «Банда лесных жилетей». Новое сообщение от Лу.
Лу: Ребята. Только что. У Карага в коридоре случилась паническая атака. Очень сильная. Он не мог дышать, трясся, думал, что умирает.
Холли: ЧТО?! Где он сейчас?! С ним всё в порядке?!
Лу: Сейчас в своей комнате. Я помогла ему отдышаться. Физически вроде прошло. Но морально... Это был не просто приступ. Он вылился в истерику. Он сказал... он всё высказал.
Брендон: Высказал? Про Генри?
Лу: Да. Всю историю. Как его использовали и выбросили. Он сказал, что потерял смысл жить. Что внутри пустота.
(В чате на несколько минут повисла тяжёлая тишина).
Дориан: Это классическая клиническая картина тяжелой депрессии на фоне травматического разрыва. Приступ паники — логичное следствие сдерживания. Он держал всё в себе, пока организм не дал сбой.
Холли: Боже мой... А этот идиот Джеффри со своим взглядом... Он был спусковым крючком сегодня. Лу, он просил никому не говорить?
Лу: Да. Потребовал обещания. Особенно не говорить про Генри. Я... обещала. Прости.
Брендон: Ничего. Ты поступила правильно в тот момент. Ему нужен был выход, и ты его дала. Но теперь мы знаем реальную глубину проблемы. Он не просто грустит. Он в опасном состоянии.
Холли: Слушайте все. Отныне мы не можем оставлять его одного надолго. Ни на минуту. Нужно ненавязчивое, но постоянное дежурство. Кто свободен — тот рядом. Не лезть с расспросами. Просто быть в зоне досягаемости. В столовой, на уроках, после них. Если он захочет говорить — говорим. Если нет — просто молча быть рядом.
Лу: Я боюсь, что если он узнает, что мы за ним «следим», даже из лучших побуждений, он воспримет это как жалость и ещё больше замкнётся.
Дориан: Поэтому это должно быть максимально естественно. «О, ты здесь, я тоже шёл сюда». Совместные домашние задания. Просмотр фильма в общей гостиной.
Нужно создать для него безопасную, предсказуемую среду, где он будет чувствовать, что его присутствие — норма, а не предмет наблюдения.
Брендон: И главное — оградить его от любых намёков, взглядов и провокаций со стороны Джеффри и его компании. Если кто-то из них попытается подойти — мы мягко, но недвусмысленно встаём между ними.
Холли: Согласна. Мы — его щит. Тихий, невидимый, но непробиваемый. И пусть этот подлый Джеффри даже не думает, что может сейчас к нему подобраться. Мы не позволим.
Лу: Я остаюсь сейчас здесь, в коридоре. Посижу немного, на всякий случай.
Холли: Хорошо. Через час меняйся на меня. Всем спасибо. Будем сильными для него. Потому что он сейчас силён как разбитое стекло — кажется целым, но одно неловкое движение, и всё рассыплется.
Лу осталась стоять в полумраке коридора общежития, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери. В ушах ещё звенел его сдавленный, хриплый голос, полный такой беспросветной боли, что её собственное сердце сжималось в ответ. Она сдержала слёзы, пока была нужна ему, но теперь они навернулись на глаза горячими, солёными каплями. Она пообещала. Пообещала не говорить. Но вес этого обещания давил на неё, словно гиря.
«Он просил никого. Особенно про Генри. Но... как я могу молчать? Он не справится один. Он только что чуть не задохнулся от собственного горя на холодном полу. А что, если в следующий раз его не будет рядом? Что, если он...»
Мысль оборвалась, слишком страшная, чтобы её додумать. Она вспомнила глаза своего брата во время приступов — тот же животный ужас, та же потеря связи с реальностью. И она вспомнила, что её семья тогда действовала вместе. Не втайне друг от друга. Только так они смогли помочь.
Честность перед Карагом в тот миг была важнее. Но честность перед собой и его безопасность — важнее теперь. Молчание было бы предательством другого рода.
Она не стала писать в общий чат. Слишком публично, слишком безлико. Вместо этого её пальцы сами набрали номер.
Звонок Холли.
«Привет, Лу, что слу...»
«Холли. Мне нужно тебя видеть. Сейчас. У моей комнаты. Одну, — голос Лу дрожал, но был твёрд. — Это очень важно. Про Карага.»
Через три минуты Холли, с лицом, помертвевшим от дурного предчувствия, подбежала к ней. Лу, не в силах говорить словами, которые могли снова прозвучать вслух, просто показала ей переписку, набранную, но не отправленную в общий чат. Холли прочла. Цвет окончательно сбежал с её лица. Она подняла на Лу глаза, полные ужаса и вопросов.
«Он... просил никому...» — начала Лу, но Холли резко, почти грубо, обняла её, прерывая.
«Ты сделала всё правильно. Абсолютно всё правильно, — прошептала Холли, и её голос тоже задрожал. — Теперь мы знаем. И мы поможем. Но... ему нельзя знать, что мы знаем. Ты понимаешь?»
Лу кивнула, уткнувшись лицом в плечо подруги.
«Значит, план такой, — тихо, но чётко заговорила Холли, уже переключаясь в режим действия. — Мы делаем всё, как он хочет. Не говорим ему, что знаем про Генри. Не говорим про приступ. Но мы меняем своё поведение. Мы будем рядом. Всё время. Ненавязчиво. Без паники. Я поговорю с Брендоном и Дорианом лично, не в чате. Мы распределим «дежурства». Он не должен оставаться один ни на долгий промежуток. Никогда. Особенно вечером и ночью.»
«А как мы это объясним?» — выдохнула Лу.
«Никак. Мы не объясняем. Мы просто... чаще будем заходить «позаимствовать учебники». Звать смотреть фильмы. Делать домашнюю работу вместе в гостиной. Гулять. Мы создадим вокруг него плотное, но невидимое кольцо заботы. Так, чтобы он чувствовал, что его любят, а не за ним следят.»
Лу кивнула, чувствуя, как камень с души немного сдвигается. Она не сдержала слово, данное ему в минуту слабости. Но она сдержит другое, более важное — слово, данное самой себе как другу. Слово не дать ему упасть окончательно.
«И, Лу, — Холли взяла её за плечи, смотря прямо в глаза. — Спасибо. Что была там. Что помогла. Что не испугалась. Он бы никогда этого не сказал, но... ты, наверное, спасла ему сегодня жизнь. Хотя бы на немного.»
Они стояли в тихом коридоре, и план действий, тихий и безжалостно необходимый, уже кристолизовался в воздухе между ними. Они не будут писать в чат. Они будут действовать. Молча. Как настоящая стая, закрывающая круг вокруг раненого своего.
Как только щеколда двери щёлкнула, отрезая его от мира, последние силы покинули Карага. Он не дошёл до кровати. Его колени подкосились, и он рухнул на холодный линолеум, спиной прижавшись к двери. Тишина комнаты, обычно глухая и удушающая, теперь гудела в ушах навязчивым, пронзительным звонком — отзвуком только что пережитого ужаса. Стыд за свою беспомощность, за то, что Лу видела его таким — трясущимся, задыхающимся животным, — жёг изнутри сильнее любого унижения.
Мозг, вырвавшийся из плена паники, начал лихорадочно работать, пытаясь найти логику в хаосе.
«Паническая атака. Вот как это называется. Значит, это не я схожу с ума. Это просто... сбой. Как у Лу с братом. Но почему? Почему именно сейчас? Из-за Джеффри. Из-за этого взгляда.»
Он закрыл глаза, пытаясь воспроизвести тот момент в столовой. Не насмешка. Не злорадство. А то странное, понимающее внимание. Как будто Джеффри видел сквозь него.
«Он что, знает? Откуда? Следил? Или... или он настолько проницателен, что видит это на мне, как клеймо? Видит, что я сломан? И этот взгляд... он был почти... уважительным. К чему? К моему падению? Нет. К моей боли? Зачем ему уважать мою боль? Если бы он хотел насмехаться, он бы насмехался. Это что-то другое. Что-то более изощрённое. Игра. Должна быть игра. Но какая?..»
Мысли путались, натыкаясь на стену усталости и непонимания. А под ними, глубже, клокотала та самая чернота, что вырвалась наружу в коридоре. Боль от Генри. Не просто воспоминание, а живое, пульсирующее существо, поселившееся в его грудной клетке. Оно давило на рёбра, сжимало лёгкие, заполняло собой всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. Слов было недостаточно. Анализ был беспомощен. Нужно было физическое действие. Явное, простое, понятное. Способ перенести эту невыносимую, абстрактную агонию туда, где её можно увидеть, контролировать и, возможно, выпустить.
И тогда в его сознании, словно спасательный круг в чёрной воде, всплыл образ.
Заточка.
Её ему подарили приёмные родители на шестнадцатилетие, с нелепой и чужой напутственной фразой: «Настоящему мужчине иногда нужно что-то точить. И не только карандаши». Подарок от людей, которые так и не смогли его понять. Не украшение, а холодный, отполированный кусок стали с деревянной ручкой. Он засунул её на дно ящика с забытыми вещами, как символ всей их бесполезной попытки «воспитать мужчину».
Сейчас это был единственный ясный, совершенный объект в расплывающемся мире.
Караг поднялся с пола. Движения его были медленными, точными, как у пумы. Он подошёл к комоду, открыл нижний ящик. Под грудой старой одежды, не глядя, его пальцы нащупали гладкое дерево и холодный металл. Он вытащил заточку. Она лежала на его ладони, отражая тусклый свет из окна — тонкая, острая, безжалостная в своей простоте.
«Вот она. Граница между внутренним и внешним. Между невыносимым и тем, что можно вытерпеть.»
Он сел на край кровати, положил левую руку ладонью вверх на колено. Правой рукой медленно, почти благоговейно, провёл подушечкой большого пальца по лезвию. Острота была абсолютной. Он прижал кончик к коже на внутренней стороне предплечья, туда, где проступали синие вены. Надавил.
Боль была острой, чистой, кристальной. Совершенно не похожей на ту, грязную и всепоглощающую, что клокотала внутри. Это была его боль. Созданная им. Контролируемая им. Он повёл лезвием.
На белой коже появилась тонкая, алая линия. Сначала просто белая полоска, потом она наполнилась кровью. Несколько ярко-красных капель выступили наружу, медленно, неспешно сливаясь в маленькую, тёплую каплю. И в этот момент случилось чудо.
Облегчение.
Оно пришло не как отсутствие боли, а как её трансформация. Та чудовищная, аморфная тяжесть в груди, будто бы дрогнула, сжалась и устремилась по направлению к этому свежему, жгущему разрезу.
Казалось, будто яд из сердца нашёл, наконец, выход — не через слёзы или слова, а через эту алую щель. Боль из внутренней, душевной, стала внешней, физической. А физическую боль можно было чувствовать — не как пытку, а как доказательство существования. Каждый пульсирующий укол у пореза был ясным, ритмичным сигналом: «Ты жив. Ты здесь. Ты контролируешь это».
Дыхание, до того сдавленное, выровнялось. Туман в голове рассеялся, сменившись странной, ледяной ясностью. На смену панике пришла почти медитативная сосредоточенность.
«Вот так. Вот здесь. Это реально. Это моё.»
Он посмотрел на первую царапину. Она была мелкой, почти детской. Облегчение, которое она принесла, было мимолётным, как глоток воды для человека в пустыне. Ему нужно было больше. Нужно было, чтобы этот канал, открывшийся между внутренним адом и внешним миром, стал шире. Чтобы выпустить больше этого чёрного пара.
Он снова приставил лезвие, на сантиметр ниже. На этот раз давление было увереннее, решительнее. Боль резко усилилась, пронзительная и острая. Он провёл лезвием глубже. Кожа расступилась с едва слышным, влажным звуком.
На этот раз кровь не просто выступила. Она потекла. Тёмная, почти бордовая в тусклом свете, она медленно, веско потекла по его коже, собираясь в более крупную каплю и скатываясь вниз, к локтю. Это было уже не капелькой, а рекой. И с её потоком хлынуло облегчение, в сто раз более мощное и всепоглощающее. Это было похоже на наркотик — мгновенное, головокружительное освобождение от давления. Грудь расправилась, в лёгкие ворвался холодный воздух. Мир на секунду обрёл чёткость и простоту. Всё сложное, все душевные муки, казалось, материализовались в этом тёмном ручейке. Он их видел. Он их отпускал.
В этом состоянии ледяной эйфории, под гипнотизирующее действие капающей крови, родилась новая, безумная мысль. Если боль можно сделать видимой... то почему бы не сделать видимым её источник?
Его пальцы, уже не дрожавшие, снова сомкнулись на рукоятке. Лезвие, окрашенное в алый цвет, коснулось кожи между двумя порезами. Не царапина. Не просто линия. А буква. Первая буква того имени, что выжжено было у него на сердце. Того, кто был и причиной, и тюремщиком этой боли.
«Г».
Он выводил её медленно, с болезненной тщательностью, как первоклассник, учащийся писать. Каждый надрез был частью буквы. Боль была острой, но теперь она казалась не просто освобождением, а очищением. Каждой каплей крови он будто бы вырезал из своей плоти память о прикосновениях, из своей души — отравленные слова. Он материализовывал призрак, чтобы иметь возможность его уничтожить. Когда последний штрих буквы «Г» был закончен, он откинулся на спинку кровати, запрокинув голову.
Рука пылала, пульсировала целой симфонией боли, но внутри царила пустота. Не страшная, мёртвая пустота, что была раньше, а тихая, опустошённая, почти стерильная тишина после бури. Ад вышел наружу. Он был там, на его коже, в виде тёмных, влажных линий. Он был видим. Контролируем. И поэтому — менее страшен.
Он смотрел на потолок, чувствуя, как теплое пятно растекается по руке, слыша редкие, тяжёлые капли, падающие на линолеум. Это был ужасающий, разрушительный ритуал. Но в данный момент, для разбитого сознания Карага, это было единственной понятной молитвой о прекращении мучений — молитвой, написанной его собственной кровью и адресованной никому. Кроме, той части его самого, что уже начала отчаянно искать точку опоры в свободном падении.