16 глава
Холод лавочки, сначала просто неприятный, теперь въелся в кости, стал частью общего оцепенения. Джеффри растворился в ночи, но его слова, холодные и отточенные, как скальпели, остались висеть в воздухе, врезались в самое нутро. Караг сидел, не шевелясь, и его мир, только что расколовшийся на два четких лагеря, снова поплыл, замутнился от противоречий.
«Враг... или уже не враг?» — эта мысль кружила в голове, как осенний лист в вихре. Джеффри перестал укладываться в простую категорию. Он не был тем карикатурным злодеем, каким его представляли друзья. Он был... сложным. Опасным, да. Холодным, расчётливым — безусловно. Но в его жестокости была странная, извращённая честность. Он не сулил рая. Он сулил адскую работу по переплавке самого себя. Он видел гниль — и предлагал не прикрыть её пластырем, а выжечь калёным железом.
И против этого стоял зов. Тёплый, манящий, загадочный зов Каролины и ледяного, всевидящего Аша. Они предлагали не работу, а преображение. Уйти от всего. От этой школы, от этих взглядов, от этой боли. Стать частью чего-то большего, древнего, дикого. Но что это «что-то»? Он видел лишь краешек — силу, знание, принадлежность. А что скрывалось в глубине? Какие законы, какие жертвы? «Обряд пробуждения» — звучало как магия. Но магия всегда требует платы. И он не знал, в чём она заключалась.
«Слишком сложный выбор», — пронеслось в голове, и это была не просто констатация, а физическое ощущение тяжести, давящей на плечи. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. И тут же нахлынуло острое, щемящее чувство одиночества.
«И я даже не могу ни с кем поделиться...»
Холли. Брендон. Лу. Дориан. Их лица всплыли в памяти — заботливые, любящие, испуганные за него. Они обняли бы. Сказали бы «не делай этого». Напоили бы чаем. И их страх, их гиперопека снова стали бы клеткой. Они видели в нём хрупкую вещь, которую нужно беречь. Ни Джеффри, ни Каролина не видели в нём хрупкости. Они видели потенциал. И это одновременно пугало и пьянило.
Если выберу Джеффри... В мыслях возник его образ — непоколебимый, как утёс. «Научит ли он меня контролировать это? Или... научит контролировать всё?» Путь Джеффри был путём безжалостного самоанализа, принятия тёмных сторон, превращения их в оружие. Это был путь воина в мире людей. Путь, на котором можно было остаться собой — Карагом, пусть и израненным, — но стать неуязвимым. Цена? Доверие человеку, в мотивах которого он до конца не уверен. Работа в одиночку, без поддержки друзей, которые не поймут такого выбора. Риск быть сломанным не болью, а той самой «перековкой».
Если выберу Каролину... В памяти всплыл запах леса от её книги, золото волос и леденящий взгляд Аша. «Уведут не пойми куда... Не знаю куда, зачем и чему учить будут». Это был прыжок в пропасть с завязанными глазами. Отказ от всего, что он знал — языка, правил, привязанностей. Возможность начать с чистого листа, где шрамы на руке будут не стыдом, а знаком посвящения. Но кто он станет на том берегу? Перестанет ли он быть Карагом? Станет ли просто пумой, зверем в человеческой шкуре, для которого прошлое — лишь сон?
Он поднял глаза к небу, где редкие звёзды тускло мерцали сквозь лесную дымку. В груди была не просто путаница. Там шла война. Война между страхом перед неизвестностью (Каролина) и страхом перед известным, но бездонным по своей сложности (Джеффри). Война между желанием убежать и усталым, глухим желанием остаться и разобраться наконец с этим местом, с этими людьми, с самим собой.
Один путь сулил силу через отречение. Другой — силу через принятие. Оба требовали мужества. Но мужества разного рода.
Он медленно поднялся с лавочки. Ноги затекли, тело ныло. Но в голове, сквозь хаос, начало проступать одно смутное, но неумолимое понимание: какой бы путь он ни выбрал, это будет его выбор. Не побег под давлением обстоятельств, как раньше. Не следование за кем-то, как с Генри. А его собственное, взрослое решение.
И в этом осознании, горьком и тяжёлом, была первая, крошечная крупица того самого контроля, о котором говорил Джеффри. Пока только контроль над моментом выбора. Но это было начало.
Он повернулся и побрёл к своему корпусу, неся в себе тишину ночи и гул нерешённого вопроса. Завтра. Завтра нужно будет дать ответ. И от того, какой звук сорвётся с его губ, зависело, в какую бездну — знакомую или незнакомую — ему предстоит шагнуть.
Караг вернулся в свою комнату, и тишина в ней давила ещё сише, чем холод ночи снаружи. Воздух казался спёртым, наполненным призраками сегодняшних разговоров. Слова Джеффри о контроле, о холодном душе как инструменте, эхом отдавались в его черепе. «Начни с малого. Контроль над телом».
Он машинально разделся, не глядя на своё отражение в зеркале, и шагнул в кабинку. Рука повернула ручку до упора в сторону синего. Не потёк, а обрушился ледяной водопад. Резкий, сокрушающий удар по плечам, спине, голове. Воздух вырвался из лёгких в виде короткого, беззвучного крика. Каждая капля была как игла изо льда, впивающаяся в кожу, сжимающая мышцы, выжигающая изнутри остатки мысленного тумана.
Он стоял, уперевшись ладонями в кафельную стену, голову опустив под ледяные струи. Час. Целый час его мир сузился до этого физического страдания. Холод был проще. Он был конкретен. Он отвлекал от хаоса внутри. В этом ледяном аду он снова и снова прокручивал два варианта, два голоса.
Голос Джеффри холодный, логичный: «Сила через принятие. Строй укрепления на слабых местах».
Голос Аша бархатный, бездонный: «Сила через освобождение. Сбрось человеческую шелуху».
Но ни один голос не кричал громче другого. Они просто бились в его замёрзшем сознании, как две птицы в ледяной клетке.
Когда тело начало неметь от холода, а зубы выбивать сухую, бесполезную дрожь, он выключил воду. Вышел. Кожа горела, будто её ошпарили, а не заморозили. Он накинул на плечи полотенце, но оно не грело. Внутри была пустота, огромная и звонкая. Он сел на край кровати, и взгляд его упал на старый деревянный ящик письменного стола.
Там, среди забытых ручек, старых ключей и сломанных наушников, лежала та самая пачка. «Lucky Strike». Некогда украденная у приемного отца в далёком, ещё «догенриевском» детстве, из озорства. Он засунул её сюда год назад, забыл. «К чему они, я же не курю», — промелькнула мысль-привычка.
Но сегодня эта привычка дала трещину. Что-то щёлкнуло. Не мыслью, а движением. Он потянулся, открыл ящик, вытащил пыльную, немного помятую пачку. Бумага была шершавой. Он вскрыл её. Внутри лежало несколько сморщенных, пожелтевших от времени сигарет. Они пахли не табаком, а пылью, старым деревом и... запретом.
Он взял одну, поднёс к носу. Пахло странно. Неприятно. Но в этом был вызов. Самому себе. Всем. Он подошёл к балкону, распахнул дверь. Ночной воздух, уже казавшийся тёплым после душа, обволок его. Зажигалкой, оставленной прошлым жильцом, он чиркнул. Пламя осветило его лицо — бледное, с синевой под глазами, с каплями воды на ресницах. Он поднёс огонь к кончику, сделал первую, неловкую затяжку.
Это было отвратительно. Горький, едкий дым ворвался в лёгкие, вызвав спазм. Он закашлялся, согнувшись пополам, слёзы выступили на глазах. Кашель был грубым, рвущим, болезненным. Но когда он выпрямился, вытер глаза, и сделал вторую затяжку — уже осторожнее, — случилось нечто.
Дым, всё ещё горький, принёс с собой не только тошноту. Он принёс паузу. Мгновенную, химически вызванную паузу в бешеной скачке мыслей. Мир не остановился, но отодвинулся на шаг. Острая грань выбора чуть притупилась. Он прислонился к перилам, выпуская тонкую струйку дыма в ночь, и почувствовал странное, почти медитативное спокойствие. Это не было удовольствием. Это было управлением. Контролем над собственным состоянием через маленькое, осознанное саморазрушение. Ирония не ускользнула от него.
Именно в этот момент, когда он смотрел в темноту, с сигаретой в пальцах — новым, чуждым атрибутом своего «я», — внизу, на дорожке, показалась фигурка.
Это была Эмили Ковингтон, младшая сестра одноклассницы из параллели. Неугомонная, вездесущая первокурсница с репутацией школьной радиоведущей всех сплетен. Она возвращалась с какой-то поздней репетиции, наушники в ушах, и беспечно смотрела по сторонам. Её взгляд скользнул вверх, к освещённому квадрату балкона, и... застыл.
Она узнала его. Весь кампус знал Карага. Знакомые черты, силуэт. Но в этом силуэте было что-то немыслимое. Что-то длинное и тонкое между пальцев. Легкий, едва видимый в свете из комнаты дымок.
Мозг Эмили на секунду отказался обрабатывать информацию. Потом сработал, как сигнализация.
КАРАГ. И СИГАРЕТА.
Эти два понятия в её сознании не сочетались никогда. Караг был тем самым красивым, немного грустным принцем, которого все жалели и оберегали. Он пил чай с мёдом. У него были грустные глаза. Он НЕ МОГ курить. Это было так же немыслимо, как если бы директриса школы появилась на роликах.
Она замерла на месте, рот приоткрылся. Потом инстинкт современного подростка взял верх. Она рванула телефон из кармана, почти выронив его, и начала лихорадочно искать контакт. Холли. Старшая, авторитетная, его лучшая подруга. Та, которая обязана это знать.
Холли уже спала. После беспокойного дня и тишины от Карага её сон был неглубоким, тревожным. Резкая, настойчивая вибрация телефона на тумбочке ворвалась в сон, как нож. Она застонала, потянулась, не открывая глаз, и поднесла аппарат к уху.
— Мм... Алло? — её голос был хриплым от сна.
В ответ раздался не крик, а какой-то визгливый, захлёбывающийся вопль, из которого сначала нельзя было разобрать слов.
— ХОЛЛИ! ХОЛЛИ, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ! Я ВИДЕЛА! Я САМА ВИДЕЛА!
— Эмили? — Холли приподнялась на локте, пытаясь сообразить. — Что случилось? Ты где?
— У КОРПУСА «В»! У ВАШЕГО КОРПУСА! КАРАГ! — имя вылетело, как пуля. — ОН СТОИТ НА БАЛКОНЕ! И ОН... ОН КУРИТ! ПРАВДА, КЛЯНУСЬ! Я ВИДЕЛА СИГАРЕТУ, ВИДЕЛА ДЫМ! ОН ЗАТЯГИВАЛСЯ!
Слова доносились обрывисто, на высокой, истеричной ноте. Эмили была не просто взволнована. Она была в экстазе от собственной важности как первоисточника сенсации.
Холли села на кровати. Сон как рукой сняло. В ушах звенело.
— Что... Что ты говоришь? — её собственный голос прозвучал чужим. — Это... не может быть. Ты ошиблась.
— НЕТ! Я УВЕРЕНА! Это он! Свет из его комнаты падал прямо! Он стоял, смотрел в темноту и курил! Я даже марку, кажется, узнала! — Эмили вдохнула, чтобы выдать ещё порцию деталей, но Холли её уже не слушала.
В её голове пронеслись обрывки: его сегодняшняя нервозность, его ложь про библиотеку, его уход в себя, слова Дориана о том, что он что-то скрывает. И теперь... сигарета. Сигарета. Для Холли, видевшей его шрамы, знавшей глубину его боли, это было не просто вредной привычкой. Это было знаком. Тревожным, красным, мигающим знаком. Если он начал курить — значит, все их объятия, все разговоры, вся их забота не помогли. Значит, боль нашла новый выход. Более тихий, более социально приемлемый, но от этого не менее разрушительный. И он сделал это в одиночку. Не позвал их. Не сказал: «Ребята, мне плохо». Он просто вышел на балкон и закурил.
Холеное чувство — холодный, тошнотворный страх, смешанный с обидой и беспомощностью, — подкатило к горлу.
— Хорошо, Эмили, — она с трудом выдавила из себя ровный тон. — Спасибо, что сказала. И... пожалуйста, пока никому не рассказывай, ладно? Это может быть... неловко для него.
— Но... — в голосе Эмили послышалось разочарование.
— Пожалуйста, — повторила Холли, и в её голосе впервые зазвучала сталь, та самая, что она обычно прятала. — Это важно.
— Ладно, ладно, — нехотя сдалась Эмили.
Холли бросила трубку. Она сидела в темноте, сжимая телефон в белых пальцах, глядя в пустоту. На балконе, несколькими этажами выше, возможно, всё ещё стоял её лучший друг, и яд медленно тлел между его пальцами, символизируя не вызов, а капитуляцию. Или, что было ещё страшнее, — новый, непонятный им путь, который он выбрал, не глядя назад.
После того как отзвучал голос Эмили в трубке, в комнате Холли воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик. Она сидела на кровати, и телефон в её руке казался внезапно тяжёлым, как гиря. Сначала был шок — ледяной и парализующий. Потом, как прорвавшая плотину, хлынула паника. Не тревога, не беспокойство — именно всесокрушающая, животная паника, от которой свело желудок и перехватило дыхание.
Она почти вслепую тыкала пальцем в экран, открывая их общий чат «Банда лесных жителей 2.0». Её пальцы дрожали, смазывая буквы.
Холли: РЕБЯТА. ВСЕ ОНЛАЙН. СРОЧНО.
Сообщение улетело в ночь. Секунды тянулись, как часы.
Брендон через 40 секунд: Чо опять? Опять про ту синюю панель в игре говорить будешь? Я спать хочу.
Лу через минуту: Холл? Ты в порядке? Голос какой-то странный в сообщении...
Дориан через минуту 10 секунд: Произошло что-то с Карагом?
Увидев его имя, напечатанное Дорианом, Холли словно получила удар током. Она начала печатать, и слова вылетали сломаными, кричащими капслоком, без знаков препинания.
Холли: ОН КУРИТ СИГАРЕТЫ СТОИТ НА БАЛКОНЕ И КУРИТ ЭТО ВИДЕЛА ЭМИЛИ КОВИНГТОН ОНА МНЕ ТОЛЬКО ЧТО ПОЗВОНИЛА ОНА ВИДЕЛА КАК ОН ЗАТЯГИВАЛСЯ
Холли: МЫ ОПЯТЬ ВСЕ ПРОЕБАЛИ МЫ ОПЯТЬ ОБЛАЖАЛИСЬ ОН ТАМ СТОИТ И КУРИТ А ПОТОМ ЧТО БУХАТЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ НАЧНЕТ ИЛИ ТОГО ХУЖЕ СУИЦИД НИКТО НЕ ЗНАЕТ ЧТО ТЕПЕРЬ У НЕГО В ГОЛОВЕ ОТ ЭТОГО СТРАШНО
Она не могла остановиться. Слезы, горячие и беззвучные, хлынули из её глаз, заливая лицо и падая на экран. Она переключилась на голосовые сообщения, её голос в записи был сдавленным, хриплым от рыданий и ужаса.
Голосовое от Холли 12 сек.: Я не знаю что делать... Я буквально не знаю что делать... Мы всё делали как могли... Мы его обнимали слушали не давили пространство... А он... он теперь курит! Что дальше? Что мы упустили? Он даже не сказал... даже не написал «мне плохо»... просто вышел и закурил... (судорожный вдох) У меня руки опускаются, честно... Опускаются...
В чате повисла мертвая тишина на полминуты. Потем пришли ответы — такие же обрывистые, наполненные шоком.
Лу: Что. Боже. Нет. Это не может быть правдой. Он ненавидит запах дыма! Он всегда морщился, когда кто-то курил рядом!
Брендон: Холли, дыши. Ты уверена? Эта Эмили... она же сплетница, могла придумать.
Голосовое от Холли срыв на крик: ОНА НЕ ПРИДУМЫВАЛА! У НЕЕ В ГОЛОСЕ БЫЛО... ОНА В ШОКЕ БЫЛА! ОНА САМА НЕ ВЕРИЛА! КАРАГ! С СИГАРЕТОЙ!
Дориан: Логически это... не соответствует его прошлому поведению. Но если это правда, это означает резкий сдвиг в механизмах. От агрессии, направленной внутрь (шрамы), к аддиктивному поведению, влияющему на сознание. Это... опасная эскалация.
Брендон: Окей, окей, все успокоились! Холли, перестань реветь, ты нам нужна вменяемая! Лу, не несись сейчас к нему ломать дверь! Дориан, хватит умничать!
Брендон, обычно такой легкомысленный, внезапно стал голосом разума, пусть и грубоватого. Он написал отдельно, уже не в общий чат, а в созданную наспех беседу без Холли.
Брендон (Лу, Дориан): Холли сходит с ума. Нам надо действовать, но не как идиоты. Дори, ты прав, это серьёзно. Но если мы сейчас все в панике на него навалимся — он окончательно захлопнется. Он же уже не отвечал нам сегодня. Он специально избегал.
Лу: И что делать?! Смотреть, как он себе лёгкие гробит?!
Дориан: Брендон прав. Прямая конфронтация сейчас даст обратный эффект. Но и игнорировать нельзя. Это сигнал. Сигнал того, что наша текущая стратегия поддержки не покрывает всех его потребностей. Ему нужно что-то... другое.
Брендон: Может, он просто попробовал? От стресса? Может, это одноразово?
Голосовое от Холли, которую они не добавили, но она записала в общий чат тихим и разбитым голосом: Он простоял в ледяном душе час, Брен. Целый час. Я слышала, как вода лилась. А потом... сигарета. Это не «просто попробовал». Это... замена. Или дополнение. Я его видела сегодня вечером... он был какой-то... отстранённый. Как будто уже принял какое-то решение, куда мы не допущены.
Её слова, произнесенные сквозь слёзы, остудили даже панику Лу. В чате снова наступила тишина, но теперь она была тяжёлой, осознанной.
Лу: Значит... мы его теряем.
Дориан: Не обязательно «теряем». Но мы явно упускаем какой-то ключевой кусок пазла. Всё, что происходит с ним последние дни — секретность, ложь про библиотеку, разговор с Джеффри, теперь это... — всё взаимосвязано. Он борется с чем-то очень большим внутри. И, кажется, борется в одиночку, потому что не верит, что мы можем помочь. Или... не хочет нас в это втягивать.
Брендон: Чёрт. Ладно. Завтра. С самого утра. Но не «эй, друг, бросай курить». А... по-другому. Надо вытащить его на разговор. Настоящий. Без сюсюканий. Может, Лу, через тебя? Вы ближе.
Лу: Я попробую. Но я боюсь.
Холли (в общий чат, уже более собранно, но голос всё ещё дрожит): Простите за истерику. Я... я не справилась. Завтра. Действительно завтра. Но давайте договоримся — никакого давления. Только присутствие. Мы просто должны быть рядом. Чтобы он знал, что мы тут. Даже если он курит, бухает или черт знает что. Мы тут. И... и мы найдём способ до него достучаться. Пока не поздно.
Она записала это, вытерла лицо, и, наконец, позволила себе разрыдаться в полную силу, но уже в подушку, чтобы никто не слышал. Внизу, в общем чате, один за другим появились три ответа:
Лу: Мы тут.
Дориан: Всегда.
Брендон: Не ссы, Холл. Не отдадим нашего дурачка никаким сигаретам. Вытащим.
Тишина после бури в чате была не мирной, а тяжёлой, как свинцовая плита. Они разошлись по своим комнатам, но ни один из них не лёг спать. Каждый остался наедине со своим шоком, страхом и гложущим вопросом: «Где мы упустили?»
Холли пересела на пол, прислонившись к кровати, обхватив колени руками. Её щёки были высохшими от слёз, но в глазах горел не огонь, а тлеющие угли стыда и профессиональной несостоятельности. Она всегда была скалой. Той, к кому все несли свои беды. Она знала, как слушать, когда обнять, когда дать совет, а когда просто молча посидеть рядом. Её любовь к Карагу была материнской в своей самоотверженности.
И теперь эта скала дала трещину.
«Я всё видела, — шептала она в темноту. — Видела шрамы. Видела его боль после Генри. Мы окружили его заботой, как коконом. Думали, этого достаточно. А он... он сгорал внутри этого кокона, а мы не заметили пламени».
Она вспоминала его улыбки последних дней. Они были ярче. Слишком яркими? Были ли они искренними или всего лишь отражающей плёнкой, которую он натянул, чтобы они отстали? Она, специалист по чужим эмоциям, не смогла отличить подделку. Это било по её самоидентификации больнее всего. «Мы лечили симптомы. Обнимашки от шрамов. Шутки от грусти. А корень... корень болезни остался. И он начал искать более радикальное обезболивающее. Сначала лезвие. Теперь — никотин. Что дальше? И почему... почему он не закричал? Почему не разбил что-нибудь? Почему просто тихо вышел на балкон?» Эта тишина с его стороны пугала её больше истерик. Это была тишина принятого решения, до которого его друзей не допустили.
Дориан не сидел. Он ходил по комнате размеренными шагами, от стены к стене, как заключённый в камере собственного аналитического ума. Его лицо было каменной маской, но за ней бушевал пожар системной ошибки. Его мир строился на логике, на причинно-следственных связях, на предсказуемости. Караг выбил из-под этого мира почву.
«Данные не сходятся, — стучало у него в висках. — Профиль личности: избегает веществ, изменяющих сознание алкоголь на вечеринках, даже кофеин в больших дозах. Ценность: контроль над телом правильное питание, режим, спорт до инцидента с Генри. Текущий стресс-фактор: посттравматический синдром от отношений. Выведенный наиболее вероятный механизм: либо дальнейшая изоляция, либо агрессия, либо поиск новой привязанности. Никотиновая зависимость не входит в топ-5 вероятных сценариев. Значит, я упустил переменную. Крупную переменную».
Он останавливался, сжимая переносицу. «Встреча с Джеффри. Книга. Его секретные «дела». Ложь. Это не просто побег от боли. Это... поиск новой парадигмы. Он не просто хочет заглушить боль. Он хочет переписать правила игры. И Джеффри... Джеффри предлагает правила. Жёсткие, но правила. А мы... мы предлагали только утешение. Утешение проигравшему. А он, кажется, больше не хочет быть проигравшим. Он хочет научиться играть. И, видимо, решил, что мы — не те учителя». Осознание было горьким, как полынь. Их любовь оказалась бесполезной в той войне, которую Караг решил вести.
Лу зарылась лицом в подушку, но не плакала. Внутри неё бушевала ярость, замешанная на страхе и жгучем чувстве предательства. Но предал не Караг. Предало её собственное отвлечение.
«Я была слишком занята своими дурацкими чувствами к Бо! — мысленно кричала она себе. — Видела, что Караг отдаляется, думала: «О, он справляется, становится сильнее». А он... он курит! На балконе! Один!»
Она сжимала подушку так, что пальцы немели. Её мысли метались между образом Карага с сигаретой и улыбкой Бо. «А что, если... что если это как-то связано? Бо выпытывал у меня информацию. Я болтала. Могла ли я... ненароком... сказать что-то, что подтолкнуло Карга к этому краю? Или Бо, передал что-то своей стае, и они как-то на него давят?» Паранойя сплеталась с чувством вины, создавая удушающую смесь. Она чувствовала себя двойной предательницей: подвела лучшего друга, увлекшись потенциальным врагом, и теперь даже не могла понять, связаны ли эти два мира в катастрофе, происходящей с Карагом. Её обычная прямота и сила сейчас обратились в бессилие. Она хотела вломиться к нему, выбить сигарету из рук, затрясти за плечи и закричать: «Очнись! Мы же тут!» Но страх, что он посмотрит на неё тем же пустым взглядом, что и на Генри, парализовал.
Брендон лежал на спине, уставившись в потолок. В его груди, обычно такой широкой и готовой принять любой удар, теперь сидела странная, ноющая пустота. Он был танком. Щитом. Тем, кто смешил, отвлекал, кто мог встать стеной между Карагом и подонками вроде Генри. Его сила была физической, простой и понятной.
И сейчас она оказалась абсолютно бесполезной.
«Какого хрена? — думал он, сжимая кулаки. — Я же всегда был рядом. Подколол бы любого, кто косо на него посмотрел. Таскал его на тренировки, чтобы выплеснуть дурь. А он... он взял и закурил. Сам. Тихий такой, блядь, демарш».
Он не понимал этой тихой, химической войны с самим собой. Драку он понял бы. Пьяный дебош — да, бывает. Но это... это было как пощёчина их дружбе. Как будто Караг сказал: «Ваши методы не работают. Ваша сила — не та сила, что мне нужна». Брендон чувствовал себя простаком, грубым калёным железом, которым пытались починить хрупкий швейцарский механизм, только испортили его окончательно. Он злился. На Карага — за то, что не позвал, не сказал «Брен, пойдём, нажрёмся, забудем». На себя — за то, что не увидел, что «нажраться и забыть» уже не вариант. На весь мир — за то, что всё стало так чертовски сложно.
Четыре комнаты. Четыре вида боли. Четыре разных ответа на один вопрос, но все они сводились к одному: они любили его всей душой, но их любви, оказалось, не хватило, чтобы дотянуться до той тёмной, одинокой точки, в которой он теперь находился. Они видели симптомы, но пропустили болезнь. И теперь, в тишине ночи, каждый из них боялся одного: что они уже опоздали. Что их друг ушёл в какую-то тёмную область, куда пропуск даётся только в обмен на часть души, и билет в один конец.
Конец сигареты тлел в его пальцах, короткий, прогоревший цилиндр пепла, готовый вот-вот осыпаться. Караг сделал последнюю, глубокую затяжку. Дым, уже не такой едкий и чужой, а скорее знакомо-горький, заполнил лёгкие и на мгновение вытеснил всё. Не мысли, а сам шум мыслей. Наступила странная, химически вызванная тишина. В этой тишине не было ответов, но не было и вопросов. Была только тягучая, серая пустота, в которой можно было просто быть. Не Карагом с разбитым сердцем и шрамами. Не объектом выбора для Джеффри или Каролины. Просто физическим телом на холодном балконе, ощущающим лёгкое головокружение и тепло в груди от никотина.
Ему понравилось. Не вкус. Не процесс. А этот эффект — мгновенного отдаления, создания воздушной прослойки между собой и миром. Это был быстрый, грязный, но эффективный способ поставить на паузу внутренний ад. Он посмотрел на тлеющий кончик. «Не на постоянке, — чётко проговорил он про себя, как будто заключал договор. — Только в... критических случаях. Когда будет накрывать по-старому. Когда рука потянется не за этим, а за лезвием. Тогда — можно. Как переходный мостик. Как экстренный тормоз». Это была не капитуляция, а тактическая уступка. Перемирие с самим собой на новых условиях.
Он аккуратно притушил окурок о бетонный бортик балкона, раздавив последнюю искру. Затем щелчком отправил его в темноту, наблюдая, как крошечная точка падает и исчезает во мраке. Жест был почти ритуальным. Закрытие одной маленькой, тлеющей главы.
Вернувшись в комнату, он потянулся к кровати, желая только одного — провалиться в беспамятство сна. Но взгляд упал на покрывало. На две книги, лежащие параллельно, как два гроба для двух разных его будущих «я».
Всё накрыло с новой силой. Но теперь это была не паника, а усталая, тяжёлая волна. Эмоции не бушевали, а медленно, как густая лава, заполняли все внутренние полости. Беспомощность. Страх перед неизвестностью Аша. Страх перед холодной бездной доверия к Джеффри. Тоска по простому решению, которого не было.
Он стоял над ними, и каждая обложка казалась ему порталом. Одна — в мир древних законов, дикой силы и окончательного разрыва с Карагом-человеком. Другая — в мир железной дисциплины, болезненного самокопания и борьбы за место под солнцем здесь, среди тех, кого он, возможно, уже перерос или кто его не понимал.
«Опять, — прошептал он в тишину. — Опять этот чёртов выбор. Как будто вся жизнь свелась к этой одной развилке».
Голова гудела от усталости. Сигарета дала передышку, но не дала ответа. Он чувствовал себя загнанным в угол собственным существованием. Мысли начали путаться, накладываться друг на друга, превращаясь в белый шум отчаяния.
И тогда, в этом шуме, родилась новая, странно спокойная мысль. Мысль о капитуляции. Не перед другим человеком, а перед абстракцией.
«А что, если... не выбирать? — подумал он, медленно опускаясь на край кровати, не в силах отвести взгляд от книг. — Что, если завтра... просто пойти туда, в сад. Или прийти сюда, в библиотеку. И посмотреть. Не решать заранее. Пусть... пусть судьба сама покажет. Пусть что-то произойдёт. Слова, которые он скажет. Взгляд, который она бросит. Знак. Любой знак. Что для меня лучше... Пусть сама вселенная... или бог, или чёрт лысый... решит это».
Это была не решимость. Это была усталость. Усталость от груза ответственности за свою собственную жизнь. Он так устал быть тем, кто всё решает и всё время ошибается. Устал от последствий своего выбора Генри. Устал от ежедневной борьбы с самим собой.
Мысль о том, чтобы переложить этот груз на что-то большее, на слепой случай, была сладким, греховным облегчением. Это снимало с него ответственность. Если завтра всё пойдёт не так — виновата будет не его слабость или ошибка, а «судьба». Это был детский, магический способ мышления, но сейчас он цеплялся за него, как утопающий за соломинку.
Он резким движением накрыл обе книги уголком одеяла, скрыв их из виду. Потом лёг, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла пылью и его собственным, новым, чуть табачным запахом.
«Завтра, — подумал он, закрывая глаза. — Завтра само всё решится».
И с этой мыслью, полной не истинного покоя, а лишь глубокого, истощённого безразличия ко всему, кроме желания, чтобы это уже закончилось, он попытался уснуть. Сон не шёл. Он лежал в темноте, слушая стук своего сердца и чувствуя, как под одеялом, всего в сантиметре от его ноги, лежат два возможных будущего, тихо и громко ожидая его решения. А он сделал ставку на слепую удачу. И от этого в груди было не легче, а лишь пусто и холодно, как на том балконе после последней затяжки.