14 глава
После десяти минут ходьбы по тёмному, сырому подземному проходу, стены которого были влажными от конденсата, они наконец достигли своей цели. Перед ними оказалась массивная металлическая дверь, похожая на противопожарную, с немного ржавеющей краской. Воздух стал заметно свежее, доносясь из-за неё лёгкий запах свежего асфальта и выхлопных газов. Никки, не задумываясь, взялась за ручку и с лёгким усилием отворила дверь.
За ней — яркий солнечный свет, резко контрастирующий с мраком подземного прохода. Ая зажмурилась на мгновение, привыкая к внезапной перемене освещения. Когда она снова открыла глаза, перед ними предстала оживлённая городская улица. Неподалёку, ожидая их, стояли три фигуры: Рампо, с привычной загадочной улыбкой, Фукудзава, с его спокойным, невозмутимым лицом, и Фукучи, чей взгляд, как всегда, был непроницаем. Они стояли неподвижно, словно статуи, но в их напряжённой позе чувствовалась готовность к действию. Воздух вокруг них гудел от неявной энергии, предвещая дальнейшее развитие событий.
***
Тем временем где-то в тюрьме у Дазая и Фёдора.
Каменные стены камеры, холодные и сырые, сжимались вокруг двух фигур, освещенных тусклым светом. Перед каждым стояла миска с какой-то безвкусной кашей – еда, которой их кормили, была настолько пресной, что казалась лишь бледной имитацией пищи. Они ели молча, лишь стук ложек о керамику нарушал тишину.
Однако Дазай, не выдержав напряженной тишины, нарушил хрупкое спокойствие. Он поднял голову, посмотрел на Фёдора, слегка прищурившись. Его взгляд скользил по лицу собеседника, словно он пытался прочитать мысли, скрывающиеся за невозмутимой маской.
- Фёдор, тебе не кажется, что наверху как-то… шумно? – его голос был тих, почти шепотом, но в его голосе было спокойствие.
Фёдор не отрываясь от еды, неторопливо, почти лениво прожевал кусок каши. Его взгляд оставался неподвижным, а лицо сохраняло привычное выражение бесстрастного спокойствия.
- Нет, и казаться не может. Это пространство полностью изолировано, – он слегка помолчал, подумав, - …способностью. – Последнее слово он произнес с едва заметной улыбкой, показывая лишь намек на ухмылку, что лишь усиливало впечатление невозмутимого спокойствия и, одновременно, скрытой уверенности в своих словах. Он снова опустил взгляд на миску, продолжая есть, оставляя Дазая наедине со своими догадками и беспокойством.
Дазай, не отрываясь от своей миски, буркнул, чуть сморщив нос:
– Соли нет. Эй, передай соль.
Фёдор, не поднимая глаз от своей каши, взял солонку, небрежно перекинул её через стол. Солонка, пролетев по воздуху, с глухим стуком ударилась о невидимую стену – какой-то энергетический барьер, ограничивающий пространство камеры.
– Держи, – произнес Фёдор, не выражая ни малейшего удивления или разочарования. – Можешь… дать яйцо? – спросил он, взгляд его всё ещё был прикован к миске.
Дазай, невольно улыбнувшись иронично, взял со стола единственное яйцо. Повторив движение Фёдора, он метнул яйцо через стол. То же самое – глухой стук о невидимую преграду, и яйцо, разбившись о барьер, растеклось желтоватой лужицей.
Несколько секунд повисла тягостная тишина. Затем Дазай вздохнул, его голос прозвучал с заметной усталостью и скукой:
– Как же скучно…
Фёдор, наконец, поднял взгляд, его лицо выражало не столько недоумение, сколько холодное любопытство.
– Почему на завтрак подают сырые яйца? – спросил он, выражение его лица оставалось непроницаемым, словно он задавал этот вопрос скорее из чисто научного интереса, чем из-за каких-либо личных неудобств.
Дазай, откинувшись на спинку стула, задумчиво поковырял ложкой в остатках каши. Его взгляд уплыл куда-то вдаль, за пределы каменных стен камеры.
– Слушай, Фёдор, у нас три года назад была девушка в агентстве… такая красивая. Я ей несколько раз даже двойное самоубийство предлагал, но она постоянно отказывалась… – Дазай говорил как будто вспоминая забавный анекдот, легкая улыбка тронула его губы.
Фёдор, внимательно следивший за ним, прервал его воспоминания, бросив короткий, резкий вопрос:
– Что ты имеешь в виду под словом «была»?
Улыбка исчезла с лица Дазая. Его голос стал серьезным, лишенным прежней легкомысленности.
– Ну как сказать… – он помолчал, словно подбирая слова, – …она застрелилась. Но я уверен, что это может быть какая-нибудь постановка. – Он посмотрел на Фёдора, ожидая реакции.
Фёдор лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.
– Вот как… – тихо произнес он, опустив глаза. Его мысли были далеко от разговора с Дазаем.
"Никки, должна уже сегодня вечером вернуться. И я абсолютно уверен, что ей сразу же поручат задание."– мысль пронеслась в его голове, как молния, оставляя за собой ощущение неизбежности и холодного расчета.
Дазай, растянувшись на койке, с тоской вздохнул. Его взгляд устремился к потолку, где за тусклой лампочкой, казалось, плескалась бесконечная скука.
– Как же тут скучно! Сначала было классно, конечно, но разговоры с тобой уже надоели. Не думаешь, что пора уже… *сделать это*? – он произнес последнее слово с лёгкой усмешкой, но в голосе чувствовалась усталость.
Фёдор, сидевший за столом, невозмутимо перебирал в руках какие-то мелкие предметы.
– Что это? – спокойно спросил он.
Дазай фыркнул, поднялся с койки и принялся делать растяжку, демонстративно вытягивая все мышцы.
– Как будто ты не понимаешь, – ответил Осаму, уже почти закончив разминку. – Ох, было вкусно. Вот посуда. В следующий раз хочу что-нибудь с крабом, – он кинул взгляд на пустую миску, после чего его голос стал серьёзнее.
Фёдор не подал виду, что понял намек.
– Так сделать что? – повторил он, всё также невозмутимо.
– Умереть одному из нас… – Дазай сказал это спокойно, почти буднично.
Наступила пауза. Фёдор задумчиво кивнул, взгляд его стал внимательным.
– А это… отличное предложение. Не так ли? – его голос был лишен эмоций, но Дазай уловил в нем нотку согласия.
– Наверху шумиха, предвещающая конец света. Будет нелепо, если до конца доживем только мы вдвоем, – Дазай взглянул на Фёдора.
– Абсолютно согласен. Ну тогда пора уже выбираться от… – Фёдор начал было говорить, но его слова оборвались на полуслове. Он исчез. Просто растворился в воздухе, словно его никогда и не было.
Дазай удивлённо приподнял бровь.
– Достоевский…? – он огляделся вокруг, его взгляд остановился на пустом месте, где секунду назад сидел Фёдор. – Быстро он дей… – слово "действует" повисло в воздухе, потому что и сам Дазай начал проваливаться вниз, словно сквозь дыру в полу. Он рухнул на пол, оглушенный внезапностью происходящего.
Раздался заливистый смех – весёлый, немного безумный. Гоголь, стоя посреди комнаты, расхаживал из стороны в сторону, руки заложены за спиной, лицо сияло от удовольствия.
– Ахахах! Фокус удался! – провозгласил он, голос его звенел от триумфа. – Как мне и сказал один человек, если тебя не касаться, то способность сработает. Молодец, ассистент! – он похвалил Сигму, который стоял рядом, сохраняя своё обычное спокойствие и невозмутимость.
Дазай, прищурившись, окинул взглядом свою компанию. Его голос прозвучал с холодным любопытством.
– И кто же тебе такое сказал?
Фёдор, наблюдавший за всем с привычным спокойствием, мгновенно понял, что произошло. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то вроде расчета.
– Неужели уже прилетела… Но по моим расчетам это должно было произойти только вечером, – пробормотал он, словно сам себе.
– О чём это ты? – спросил Дазай, не понимая намека.
Николай, в свою очередь, не сдержал радости. Его голос прорезал воздух, как острый клинок.
– Наша любимая Никки-чан вернулась!
Эти слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Дазай оцепенел. Его лицо побледнело, он словно окаменел на месте. В его голове пронеслась цепь мыслей, останавливаясь на ужасающем выводе.
"Значит, я был прав. И эта её смерть была подделкой. Но кого же тогда хоронили? Это точно было её тело…" – эхо этих мыслей гулко отдавалось в его голове, наполняя его ужасом и недоумением.
Фёдор, скрестив руки на груди, смотрел на Гоголя с холодным, оценивающим взглядом. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалась сталь.
– Зачем сюда пришёл? – задал он вопрос, не скрывая своей неприязни.
Гоголь, невозмутимый, словно и не замечая ледяного тона Фёдора, рассмеялся. Его смех был немного истеричным, немного безумным.
– Зачем я сюда пришёл? Это же очевидно… – он ненадолго замолчал, словно наслаждаясь эффектом своих слов, а затем продолжил, голос его стал торжественным, проникнутым какой-то маниакальной убеждённостью. – Чтобы убить тебя. Желание спасти друга сковывает, лишает внутренней свободы! Чтобы победить его, нужно сделать нечто противоположное! Ведь именно это – выражение свободы выбора! – он закончил свою тираду с театральной паузой, ожидая реакции.
Дазай, наблюдавший за этой сценой, скривил губы в едкой усмешке. В его голосе прозвучал вызов.
– Вот оно как. Ответь мне, а Никки ты тоже убьешь ради свободы? Она же тебе явно будет мешать приобрести твою желанную свободу, – Дазай задал свой вопрос не просто так. Он явно пытался спровоцировать Гоголя, вывести его из равновесия, заставить показать свои истинные намерения.
Гоголь на мгновение замолчал, его лицо приняло серьезное, почти трагическое выражение. Он опустил взгляд, словно погружаясь в свои мысли, а затем, тихо, почти шепотом, произнес:
– Оу… с Птичкой я с самого начала чувствовал себя свободным. Без неё я чувствую себя запертым. Она – моя свобода…
Его слова висели в воздухе, полные глубокой, неожиданной для многих искренности. Это было не то безумие, которое обычно демонстрировал Гоголь. Это было что-то более… настоящее.
Тем временем Сигма, стоявший в стороне, молча наблюдал за происходящим. Его взгляд был прикован к Гоголю, но мысли его текли совсем в другом направлении. В его голове мелькали образы Никки и Гоголя, вместе, рядом…
"К Никки-сан он сильно привязан. Каждый раз, когда они находятся вместе, они выглядели… счастливыми? Наверное, это и есть любовь?" – пронеслось в его голове. Сигма, как всегда, анализировал ситуацию, стараясь понять мотивы окружающих. И в этот раз, кажется, он увидел что-то большее, чем простое безумие или слепое следование целям. Он увидел… привязанность, возможно, даже любовь.