Безмолвие

Октябрь навивал ностальгию, осень для меня особое время года. Это время ознаменует конец жизни. Я объясню, почему. Осенью умирает старый мир, медленно, целых три месяца, с опадающими листьями, он умирает необратимо к наступлению зимы. Так же, как если бы человек умер от холода. Поэтому я и утверждаю, что осень – это время ожидания. И в это время меня всегда охватывает печаль, предвкушение и какой-то необъяснимый трепет от этой неминуемой смерти. Нет надежды, только ожидание. То же самое, если бы человек жил, зная, что через несколько месяцев умрет. Все станет куда проще, если он обретет веру. Только представьте, как может он примирить мысль о смерти с представлением о том, что после он перейдет в новый мир? Прямо как цветы, листья и другие признаки живой планеты распускаются и расцветают весной, люди верят в жизнь, дарованную после смерти, в так называемый рай. Потому, что человек не может принять это ни за что другое, как за религиозную истину. Я эту мысль не примиряю, но не могу объяснить эту надежду на спасение, это ожидание с мрачной нежностью. Разве считаю я, что плохо надеется на лучший конец? Нет, вовсе нет, но это же так глупо. Ведь церковь, по сути своей, есть обитель греха и обмана, где одни люди хотят возвыситься над другими. Уверяю вас, так и есть. Я вырос здесь, и знаю, о чем говорю. Есть ли в таком случае что-то спасительное для человека? И для чего ему спасение, если он знает, что в одно прекрасное утро умрет?

Остается три минуты. Я отвожу взгляд от часов, дочитываю последнюю молитву и поспешно собираюсь уходить из церкви. Главное не забыть попрощаться со святыми отцами, иначе меня могут счесть ужасно невежливым человеком с плохим настроением, вероятно, испорченным из-за моей праведной работы. Слава Богу, что сейчас я еще не один, и вовремя успеваю справиться с предрассудками, возникающими при виде убеленных сединами образов священников. Кто будет их оплакивать? Может всякое случится. Сдержав эту мысль, я наконец покинул церковь.

Неподалеку от города есть заброшенное здание и, как раз сегодня, у меня было настроение его посетить. Я любил делать это время от времени. Ночью, высоко на крыше, смотреть на луну, в одиночестве, довольно романтично, не так ли? Быть может, поэтому я почувствовал, что желание мое приобрело вкус свободы. Итак, этой теплой, ветреной ночью я вновь решил подняться на крышу. Вокруг все было тихо и спокойно, луны не было видно, небо затянули густые серые облака, вызывающие у меня некоторую степень отвращения. Все будто застыло в ожидании и не было видно ни души. Кроме меня, разумеется. Ночь, идеальное время, для того, что нельзя сделать при свете дня, в окружении людей, сующих свой нос в чужие дела. Единственное время, когда можно побыть одному, побыть самим собой. Когда тебе не нужно выполнять ни чей чужой приказ, ни во что не влезать и даже ничего не видеть. Спокойно вдыхать холодный воздух и любоваться опускающейся на город тьмой. Звучит дико, но это то, что я называю свободой. Я люблю это место. А я мало, что люблю в жизни, так что это одна из самых красивых и одновременно пугающих черт моего существования.

Размышляя о своей странной особенности, я поднялся по бетонной ненадежной лестнице вверх, где испытал не малое удивление от увиденного. У края крыши, под темно-синим небосводом, изредка проглядывавшимся через густую пелену туч, стояла небольшая фигура. Это был человек. Первый, которого я встретил здесь, всегда создавалось впечатление, что это грязное, брошенное и всеми забытое место принадлежит мне одному. А он стоял там, спиной ко мне, прямо у края крыши, так близко, будто собирался прыгать. Я сразу понял, что он ни за что не прыгнет. Так и будет просто стоять неподвижно и смотреть вниз, время от времени подергивая плечами, то ли от холода, то ли от страха. Скорее второе, было очевидно, что он боится. У человека должна быть весомая причина и сильная воля, иначе он не сможет завершить свою жизнь самостоятельно. Вот он и не может. Стоит ли мне помочь ему, толкнуть, чтобы камнем полетел вниз? Высота здания подарила бы ему быструю смерть. Сильная боль при ударе о землю, а потом пустота...

Мне стало не по себе. От таких мыслей бросило в дрожь, я хотел уйти, но остановился. Бросил взгляд. Человек стоял близко к краю, так, что малейшая неосторожность могла стоить ему жизни. Почему я не смог уйти? Разве есть мне дело до жизни других, до их страданий и терзаний, имею ли я эту власть. Власть предрешить сейчас его судьбу. Действие мое или же бездействие было губительно для нас обоих, чревато такими последствиями, что лучше бы стоять нам здесь, вот так, целую вечность. Кто знает, может, не прервав я тогда эту вечность наши судьбы, случайно встретившиеся, никогда бы не переплелись.

Словно мотылёк, летящий к свету, я сделал несколько быстрых и уверенных шагов к нему, одной рукой сильно схватил за плечо, пытаясь уберечь от случайного падения, и резким движение оттолкнул от края крыши.

Меня трясло. Нет. Не меня. Я поднял глаза. Моя рука сжимала худое плечо, принадлежавшее человеку, что еще секунду назад собирался прыгать. В этот момент подул сильный ветер так, что волосы, поддавшись порыву, закрывали его лицо. Бросились в глаза лишь слабо мерцающие капли слез на щеках. Тогда я понял, что это было сожаление и раскаяние, в эту ночь он не сделал бы шаг, ничье тело не полетело бы с крыши вниз, не лежало бы на гниющих листьях и по утру его бы не нашел случайный прохожий, неся печальную весть семье. Я не считал себя спасителем, ни для него, ни для меня это не имело бы смысла. В спасении человек не нуждался, как мне показалось. Вот только, если я был не прав. И это были слезы полные отчаяния, мольбы о спасении, ожидания момента. Момента, который произошел и должен был произойти. Я не верил в судьбу. Кто-то слабо дернулся, сжимаемый моей рукой. Я отпустил.

Что-то произошло в то мгновение со мной, человеком, так тщательно скрывающим себя. Что-то так глубоко спрятанное, таящееся в душе в ту ночь надорвалось. То пересиливающее себя терпение. И на разрушенном месте родилось, и тут же разбилось вдребезги, будто под ударами ножа, незнакомое мне ранее чувство.

После этого случая, не один день сменился ночью, признаюсь честно, я все еще думал о незнакомце на крыше, и эти мысли доставляли мне нежелательное волнение. Создавалось впечатление, будто я впервые заинтересовался кем-то. Не могу припомнить, чтобы люди вызывали у меня интерес, все они, в этом маленьком городке, были для меня словно открытая книга. Я читал их вдоль и поперек, видел насквозь, в особенности все их грехи, одно из преимуществ быть священником. Однако все они, будь то красивая девушка или омерзительный пьяница, не вызывали у меня ни отвращения, ни возвышенных чувств, лишь безразличие. Внутри будто резало ножами, и не было того, что могло вернуть мне покой.

На протяжении месяца, несущиеся серые облака сменяли, все такие же серые облака. Шел дождь. Листья падали, укрывая собой холодную, сырую землю, словно пытаясь согреть ее своей жертвой. Но эта жертва бессмысленна, ибо все скоротечно, как и человеческая жизнь. К сожалению, людям свойственно все человеческое, еще быстрее стираются воспоминания, интерес угасает, словно костёр, если не подкладывать дров. Так и я, прямо, как этот костер, без надобной поддержки, начал терять интерес. Бегать сломя голову по городу и искать кого-то не по мне. Так что, спустя какое-то время, вернутся к внутреннему спокойствию было приятно. Я снова был непоколебим и полон сил сохранить свое уже привычное состояние.

Встать рано утром, выпить чашку кофе, надеть церковное облачение, стоит отдать должное, черный был мне к лицу. Так проходило каждое мое утро, если впереди ждал рабочий день. Дорога до церкви не занимала много времени, буквально за полчаса я достигаю места своего назначения. У порога церкви мое выражение лица меняется, обычно безразличное, холодное, оно натягивает снисходительную улыбку, а пустой взгляд становится мягким и доброжелательным. Так я решил для себя. Много лет назад, еще в юном возрасте, я понял очень важную вещь, самую главную и решающую в своей жизни. Не важно, что ты за человек, важно лишь то каким тебя видят другие. Как если бы человек был лишь холстом, под слоем краски. Разве, когда мы смотрим на картины мы видим чистый холст? Вовсе нет, это лишь основа. Человек рождается белым и чистым, и на протяжении жизни, в процессе рисования, словно легкими мазками, создает характер, образ, оболочку, маску, которая скроет его истинную природу. Художником картины может быть сам человек, другие люди или же роковые события в жизни, так называемые взлеты и падения. В моем случае, рисовал себя я сам. Я хотел нарисовать светлую картину, поэтому пришлось использовать много белил, чтобы полностью перекрыть черный холст. В итоге готовая работа вызывала восторг, люди смотрели на светлый образ, а за ним не разглядеть души. Мораль этого сравнения такова, что холсты не важны, никто ни отдаст за них кучу денег, ни повесит на стену, ни станет тратить сил, оттирая слой краски, желая знать лишь тебя настоящего. С другой стороны, чтобы увидеть картину изнутри, достаточно ее просто порезать.

Как я упомянул ранее, многих жителей нашего города я знал, и знал ближе, чем мне того хотелось. И в тот день я снова встретился с тем, что называют судьбой, ибо впоследствии это начнет сводить меня с ума, сделает тем, кем я являюсь на самом деле.

Одна прихожанка, частая посетительница церковного заведения, в коем я состою священником, в очередной раз одарила это место своим присутствием. В частности, приходила она ко мне, и я это прекрасно понимал. Но в тот день, впервые за сотни ее исповедей, мне захотелось ее выслушать. Говорила она не о себе, а о сыне. Как-то мельком она упоминала о нем и ранее, но я не придавал этому никакого значения, так как ни разу не видел его в церкви. Проще говоря, его для меня не существовало, так я думал в тот момент. Тогда я сильно ошибался.

– Знаете, Святой Отец... – с дрожью в голосе начала она – мне ... мне кажется я не могу, не знаю, как ему помочь, я имею ввиду своего сына. Это не дает мне покоя, я чувствую свою вину. Вы знаете... больше месяца назад, он чуть... чуть не... покончил с собой. Он рассказал мне это и просил помощи, но что я могу, он не слышит меня, сколько раз я предлагала прийти сюда вместе или просто помолится, Бог бы услышал, успокоил его душу. Я молюсь за него каждый день, но как могу помочь человеку, не обретшему веру. Прошу Святой Отец помолитесь вместе со мной.

И так, дрова были брошены.