Американская мечта

Апрель ворвался в город обманчиво ярким солнцем и резким, холодным ветром, который сдувал остатки мартовского оцепенения. На парковке перед центральным входом в госпиталь было шумно от проезжающих машин, но для их небольшой группы этот шум существовал где-то в параллельной реальности.

Они ждали у стеклянных автоматических дверей.

Джош стоял впереди всех. Каждый шаг давался ему с видимым усилием, но в его упрямо сжатых губах читалась железная воля. Марк стоял на полшага позади, готовый в любую секунду подхватить друга.

Мэри нервно теребила ремешок камеры, так и не решаясь снять крышку с объектива, а Энн куталась в кардиган, не сводя глаз с темного стекла больничных дверей.

Макс стоял рядом с ними, чувствуя, как внутри всё сжимается от тягучего, тревожного ожидания.

Двери с тихим электронным вздохом разъехались.

Первым на крыльцо шагнул Дима. Сегодня на нем не было белой футболки или халата — обычная темная куртка, в которой он казался просто старшим братом. Он придержал дверь, оборачиваясь назад.

Следом на залитый солнцем бетон вышел Вадим.

Он разительно отличался от того выцветшего, полуживого человека, которого Макс видел в терапии. Вадим сильно похудел. Лицо было сероватым, под глазами — глубокие тени. Правая рука всё ещё была в лангете и фиксирующей повязке. Борода была аккуратно подстрижена. На нем было серое худи, которое теперь висело на похудевших плечах чуть свободнее.

Но двигался он иначе. В его походке больше не было студенческой легкости. В левой руке он сжимал темную деревянную трость. Сделав шаг с крыльца, Вадим внезапно замер. Макс увидел, как побелели костяшки его пальцев на набалдашнике трости, а челюсти плотно сжались. Поврежденная пулей печень отозвалась резкой, пульсирующей болью — горячим спазмом, который скрутил правую сторону тела. Дима тут же напрягся, протянув руку, чтобы поддержать, но Вадим коротко, упрямо мотнул головой, делая глубокий вдох сквозь зубы. Он выпрямился.

Это была радостная и невыносимо трагичная картина. Весеннее солнце заливало крыльцо, они были живы, они дышали этим холодным апрельским воздухом, но каждый из них навсегда оставил часть себя в том четверге.

Джош, тяжело шагая, сделал два неуклюжих шага навстречу. Вадим поднял глаза, и их взгляды встретились. Это был момент тишины, в котором не нужны были переводчики.

Джош перенес вес на левую сторону, с трудом оторвал правую руку от рукоятки костыля и протянул её вперед.

— Я говорил Максу... — голос Джоша дрогнул, потеряв свою обычную громкость, — что буду первым, кто пожмет тебе руку.

Вадим посмотрел на протянутую ладонь. Он медленно переложил трость, преодолевая тянущую боль в правом боку, и крепко пожал руку американца.

— Ты стоишь, — тихо ответил Вадим на английском с тяжелым акцентом. В его глазах мелькнула слабая, но абсолютно искренняя улыбка. — Это хорошо.

Мэри за спиной Джоша тихо всхлипнула, окончательно спрятав лицо на плече у Марка. Энн вытерла слезу тыльной стороной ладони.

Макс шагнул ближе. Ему не нужно было подбирать сложные английские слова. Он смотрел на Вадима, на его усталое, но живое лицо, на Диму, который молча стоял рядом, как незримый страж, и чувствовал, как кусок льда, сковавший его сердце с того самого дня, начинает медленно таять.

— Я рад, что ты с нами, — просто сказал Макс, глядя Вадиму в глаза.

— Добро должно побеждать, — Вадим кивнул, опираясь на трость.

Ветер взъерошил рыжие волосы Джоша и прошелся по капюшону Вадима. Они проводили Вадима и Диму до машины. Когда дверца закрылась, Макс долго смотрел вслед отъезжающему автомобилю. Вадим выжил. Но он уже никогда не будет прежним.

***

Дом встретил Макса привычным запахом тяжелой домашней еды и гнетущей тишиной, которая всегда стояла здесь перед бурей. Как только он переступил порог, Геннадий сразу поднялся из-за кухонного стола. Его фигура в дверном проеме казалась массивной и колючей, а лицо — натянутым, как струна.

— Где ты был? — спросил он резко, не дожидаясь, пока сын снимет куртку. — Опять в больнице? Сколько можно уже, Макс?

Макс не ответил. Он молча возился со шнурками, чувствуя, как внутри коконом сворачивается холодное безразличие. Ему не хотелось кричать. После того, как он видел Вадима, опирающегося на трость, и Джоша на костылях, голос отца казался каким-то мелким, суетливым шумом.

— Я с тобой разговариваю! — голос Геннадия пошел вверх, заполняя тесную прихожую. — Ты опять весь день где-то шатался, пока мать тут одна с ужином возится, ждет тебя... У тебя совесть есть?

Макс выпрямился и медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, повернулся к отцу. Он остановился на первой ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж.

— Вадима выписали сегодня, — сказал он тихо, глядя куда-то в район переносицы Геннадия. — Я был там. Мы его встречали. Все вместе.

Геннадий на секунду запнулся, но тут же раздраженно фыркнул, оправляя домашнюю футболку.

— Ну и что? Выписали и выписали. Живой — и слава Богу, парень молодец. Но тебе-то что там дежурить? Тебе о себе думать надо уже. Учёба, оценки завалишь... — Он махнул рукой в сторону кухни. — Хватит уже эту трагедию на всю жизнь растягивать. Прошло и прошло, надо дальше жить.

Макс смотрел на него и понимал: он думал, что в их дом пришла весна, а это была оттепель. Тот сломленный человек, который просил прощения, снова спрятался за броней из бытового деспотизма и привычки командовать. Никакое общее горе не способно в один миг перечеркнуть время, то, что этот человек ломал его об колено.

— Я понял, — сказал Макс абсолютно спокойным, «выключенным» голосом. — Можно я пойду к себе?

Геннадий открыл рот, явно собираясь добавить что-то про «неблагодарность» или про то, что в его годы он таких вольностей себе не позволял, но Макс уже отвернулся. Он поднимался по лестнице, и каждый его шаг по деревянным ступеням отдавался в тишине дома глухим стуком.

За спиной он услышал, как отец тяжело, со свистом выдохнул и с шумом отодвинул стул, усаживаясь обратно за стол. Всё вернулось на круги своя. Трагедия снаружи закончилась, но домашняя война просто вернулась в фазу позиционных боев.

Зайдя в свою комнату, Макс плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Здесь, на столе, лежал его блокнот с Георгием Победоносцем. Он посмотрел на рисунок и понял: змей в его жизни никуда не делся. Он просто переехал из школьного коридора обратно в эту квартиру.

***

Утро вторника встретило Макса ослепительным, почти издевательским солнцем. Он шел по коридорам Вудтаун Хай Скул и не узнавал их. Стены были выкрашены в свежий, бездушный бежевый цвет. Новые парты пахли пластиком и клеем.

Школа жила. Трагедию здесь почти забыли — или старательно делали вид. В столовой снова гремели подносы, кто-то громко хохотал над несмешной шуткой, а главной темой обсуждения стал выпускной 12-го класса: кто в каком платье придет и на каком лимузине приедет. Элайджу упоминали редко — и только шепотом, как что-то далекое, неудобное, мешающее празднику.

— Он в психиатрической больнице, — донеслось из-за угла.

— Говорят, будет суд в июне, — ответили тише.

— Да ладно вам, забудьте уже, сколько можно об этом... — отмахнулся третий голос.

Макс шел мимо, и эта быстрая, хирургическая забывчивость резала сильнее, чем любая пуля. Люди возвращались в привычную колею, как будто вырезали из кинопленки «черный кадр». А он — нет. В его голове всё еще пульсировал писк больничных мониторов.

На большой перемене его догнала Мэри. Она выглядела измотанной, под глазами залегли тени, а в руках она крепко сжимала флешку.

— Суд в июне, Макс, — сказала она тихо, пристраиваясь рядом.

— Элайджу, скорее всего, признают невменяемым. Психиатры уже дали заключение. Адвокаты работают на полную.

Макс кивнул. Он уже слышал это от Димы. Правосудие превращалось в стопку медицинских справок.

— А Вадим? — спросила Мэри, заглядывая ему в лицо.

— Дома, — Макс старался говорить ровно. — Ходит медленно. С тростью. Говорит лучше, но путается иногда... забывает слова. Это мозг так защищается.

Они остановились у большого окна, выходящего на школьный двор. Мэри долго смотрела, как весенний ветер гоняет по асфальту обрывки старых объявлений и какой-то мусор.

— Мы все изменились, Макс, — горько произнесла она. — А школа... посмотри на них. Будто ничего и не было. Стены покрасили — и совесть чиста.

Макс ничего не ответил. Он чувствовал себя призраком на этом празднике жизни. Трагедия официально закончилась. Жизнь продолжалась. Но внутри него всё еще стоял тот октябрьский холод, который не могло растопить никакое апрельское солнце.

Мэри вдруг коснулась его рукава и указала на яркий стенд в холле. Там, среди расписания матчей и объявлений о клубах, висел большой плакат: «23 АПРЕЛЯ — ЕЖЕГОДНЫЙ КИНОФЕСТИВАЛЬ ВУДТАУНА».

— Вот он, — прошептала Мэри. — Мой «магнум опус». Я вставила туда всё, Макс. Я не дам им забыть. Даже если они закрасят все стены в этом штате, на моем экране всё останется как было.

Она посмотрела на него с отчаянной решимостью.

— Ты придешь? Это будет через две недели.

Макс посмотрел на плакат. 23 апреля. День, когда тени прошлого должны были ожить на белом полотне перед всей школой.

Пастораль утра прервал электрический шёпот, который пробежал по коридорам быстрее, чем звонок на первый урок.

— Он здесь! О'Хара пришел!

Макс и Мэри стояли у того самого стенда с афишей фестиваля, когда тяжелые входные двери школы распахнулись. В проеме, залитом ярким весенним светом, стоял Джош. Он не заходил — он ввалился в школу, как триумфатор, хотя его триумф был походкой хромого школьника. На нем была его любимая ветровка, а рыжие волосы, специально, видимо, ради этого, подстриженные в модную короткую причёску, пылали на солнце, как факел.

— Ну что, неудачники, соскучились по настоящему капитану? — его голос, хриплый и родной, разорвал стерильную тишину холла.

Мэри вскрикнула и, бросив сумку прямо на пол, бросилась к нему. Макс шел следом, чувствуя, как в горле встает комок. Перед ними снова был Джош — израненный, прихрамывающий, но сохранивший ту самую искру, которая заставляла всю школу двигаться.

— Джош! — Мэри вцепилась в него, осторожно, стараясь не задеть бок, и он обнял ее одной рукой.

Макс подошел вплотную. Его английский в моменты волнения всегда становился проще, но сейчас слова были не нужны. Он просто крепко обнял друга, ощущая жесткую ткань его куртки и запах дома, а не антисептиков.

— Мы... мы ждали тебя, — выдохнул Макс. — Школа была слишком тихой.

— Слишком правильной, да, Макс? — Джош подмигнул ему, и в его глазах блеснула прежняя чертовщинка.

Вокруг них начали собираться люди. Даже те, кто старательно делали вид, что «всё забыто», теперь подходили, хлопали Джоша по плечу, выкрикивали приветствия. Возвращение Джоша стало для школы тем самым сигналом, которого все ждали: жизнь не просто продолжается, она побеждает.

***

Коридор перед кабинетом французского был залит мягким светом раннего апреля. В воздухе пахло весенней сыростью и пылью — той самой школьной пылью, которая раньше казалась Максу невыносимой, а теперь ощущалась как признак жизни.

Их компания снова была в сборе. На низком подоконнике, ссутулившись, сидел Марк, рядом примостилась Мэри с вечным блокнотом, а Макс стоял, прислонившись спиной к прохладной стене. В центре, победно опираясь на стену, стоял Джош. Его возвращение в начале месяца стало для школы громом среди ясного неба. Рыжая шевелюра полыхала на свету, и хотя он еще не мог чеканить шаг, его присутствие возвращало «коробке» её утраченную ось.

— Жаль, Энн прогуляла, — Мэри вздохнула, поправляя выбившийся локон. — Пропустить возвращение Джоша... Она потом локти кусать будет.

— Ничего, — Джош ухмыльнулся, пробуя вес на больной ноге. — Я ей вечером видеоотчет пришлю. Пусть знает, что я уже почти бегаю.

В этот момент в конце длинного коридора, у тяжелых дубовых дверей, появилась знакомая фигура. Тонкий силуэт, светлое пальто. Это была Эмма.

— Эмма? — Макс первым узнал её.

— Это она! Ребята, это она! — Мэри подпрыгнула на месте.

Они сорвались с места почти одновременно. Мэри бежала впереди, Марк прибавил шагу, а Джош, забыв о наставлениях врачей, попытался ускориться, забавно и отчаянно закидывая бедро.

— Эй! Не беги, дурак! — крикнул ему Марк, подхватывая под локоть, чтобы тот не завалился на повороте. — Ногу вывернешь!

— Да пофиг! — выдохнул Джош.

Они окружили её плотным кольцом прямо посреди коридора. Эмма выглядела повзрослевшей, в её глазах больше не было той испуганной пустоты, только тихая, светлая грусть.

— Куда же я без вас... — она слабо улыбнулась, обнимая Мэри и кивая парням. — Меня увезли в Мичиган, я там проучилась неделю в новом колледже... и поняла. Лучше быть тут. С вами. Там всё чужое, а здесь... здесь всё по-настоящему.

В этот момент толпа учеников расступилась, и к ним медленно подошел Чад. Он выглядел непривычно тихим, в простой толстовке. Между ним и Эммой на секунду повисла тяжелая, звенящая пауза — в ней было всё: и ложь про ребенка, и страх в спортзале, и те недели взаимных терзаний.

Эмма сделала шаг вперед первой. Чад рванулся навстречу. Они обнялись — крепко, до хруста, закрыв глаза. Это не было возвращением к «звездной паре» школы, это было прощание с прошлыми собой. Чад коснулся её губ коротким, почти целомудренным поцелуем, и в этом жесте было всё: прощение, извинение и надежда.

Они отстранились друг от друга, всё еще держась за руки. Больше не было вражды.

Над головами пронзительно и требовательно зазвенел школьный звонок. Старый, дребезжащий звук, который раньше означал скуку, а теперь — начало чего-то нового.

— Французский, — констатировал Марк, хлопая Джоша по плечу. — Пошли, мисси Розен не любит опозданий.

Они двинулись к кабинету всей толпой: хромающий Джош, сияющая Мэри, Макс, Марк и Эмма с Чадом, идущие рядом. Впереди был апрель, сейчас, в этот момент, школа снова казалась им домом.

Дверь кабинета французского с грохотом отлетела, ударившись о стену. На пороге стоял Тони. Он выглядел помятым, в расстегнутой куртке, с тем самым выражением лица, которое Макс уже научился узнавать: смесь трусости и агрессии. Тони, который когда-то был «правой рукой» Чада, теперь превратился в изгоя, и это бешенство неудачника искало выход.

В классе повисла тяжелая, липкая тишина. Миссис Розен, маленькая женщина в строгих очках, замерла с мелом в руке у доски.

— Тони? Ты опоздал на десять минут, — произнесла она с сухим неодобрением.

Тони проигнорировал её. Его взгляд, мутный и колючий, сфокусировался на среднем ряду, где Эмма сидела рядом с Мэри. Чад сидел через проход.

— О-о-о, посмотрите-ка, — Тони криво ухмыльнулся, проходя вглубь класса и намеренно задевая плечом парту Марка. — Наша главная звезда вернулась. Думал, ты в Мичигане теперь святую из себя строишь, Эмма.

Эмма побледнела, но не отвела взгляда. Она сжала пальцы на краю стола.

— Тони, сядь на место, — глухо бросил Чад. В его голосе не было привычного вызова, только холодное предупреждение.

— А то что, Чад? — Тони остановился прямо перед ними, вызывающе сунув руки в карманы.

— Ударишь меня? Ты теперь у нас нормальный, да? Все знают, что эта шалава вернулась, потому что там её раскусили. Решила приползти обратно, где её еще кто-то жалеет?

Мэри, сидевшая рядом с Эммой, резко выпрямилась. Её лицо пошло красными пятнами.

— Заткнись, Тони, — прошипела Мэри. — Уходи из класса. Тебе здесь не место.

— О, и «альтушка» подала голос! — Тони хохотнул, оборачиваясь к классу. — Ребят, вы слышали? Мэри учит меня морали! Может, расскажешь всем, как ты...

— Мистер! — голос миссис Розен резанул воздух, как скальпель. — Немедленно в кабинет директора! Сейчас же!

— Да плевать я хотел на ваш кабинет, — Тони снова повернулся к Эмме, наклонившись к её лицу. — Ну что, Эм, каково это — знать, что из-за твоего вранья и твоих мужиков школа превратилась в морг?

Чад поднялся. Медленно, монументально. Он не замахнулся, не схватил Тони за грудки, как сделал бы месяц назад. Он просто встал между ним и Эммой, закрывая её своей широкой спиной.

— Тони, — голос Чада был тихим, но от него по спине Макса пробежал холодок. — Ты сейчас выйдешь отсюда сам. Потому что если я начну защищать её так, как должен был защищать раньше... тебе не поможет даже директор. Уходи. Пока я еще помню, что мы когда-то были друзьями.

Тони посмотрел в глаза Чаду и увидел там что-то такое, чего раньше не было — спокойную, осознанную силу человека, которому нечего терять. Он дернул плечом, пытаясь сохранить лицо, сплюнул на пол и попятился к двери.

— Психи... вы все тут поехавшие после того обстрела, — буркнул он напоследок и вылетел в коридор, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла.

Миссис Розен тяжело выдохнула и поправила очки. В классе было слышно только частое дыхание Эммы. Чад не садился. Он положил руку на плечо Эммы, и та накрыла его ладонь своей.

Макс смотрел на это и понимал: Тони — это прошлое, которое пытается укусить за пятки. Но те, кто прошел через огонь, больше не боятся лая дворняг.

***

После душного, пропитанного застарелой злобой Тони класса французского, улица встретила Макса резким весенним ветром. Апрель здесь, в Вудтауне, был не таким, как дома. Он был... наглым. Солнце пекло, но ветер все еще приносил холод с океана, заставляя кутаться в куртку.

Макс шел медленно, стараясь не думать о Тони, о Чаде, об Эмме. Ему нужно было переключиться. Он достал свой потрепанный блокнот и карандаш.

Город зарисовывать было легко. Он ловил моменты.

Старая вишня у парковки. Японские иероглифы на вывеске суши-бара рядом, а ветки вишни, усыпанные розовато-белыми цветами, лезут прямо в кадр, заслоняя неоновую вывеску. Макс штрихует цветы — быстро, легко, оставляя больше белого пространства.

Кадр второй. Лужа на тротуаре. В ней отражается пронзительно-синее небо и знамя, усыпанное звёздами, с небольшого дома рядом. Мимо лужи проходит женщина в ярко-красных резиновых сапогах. Макс зарисовывает тротуар.

Кадр третий. На скамейке в парке сидит старик в бейсболке «MAGA». На коленях у него лежит газета, а рядом, на поводке, замер золотистый ретривер, внимательно наблюдающий за белкой на дереве. Макс ловит напряженный силуэт собаки и расслабленную позу старика.

Он рисовал эту чужую, непонятную весну, пытаясь найти в ней хоть каплю покоя. Но карандаш все равно оставлял слишком жирные, рваные линии. Тени ложились гуще, чем нужно. Весна в его блокноте получалась тревожной, застывшей в ожидании чего-то плохого.

Запах еды ударил в нос, как только он открыл дверь. Слишком жирный, тяжелый запах жареного мяса и лука. На кухне было тихо, но эта тишина была натянута, как тетива лука.

Геннадий сидел за столом, спиной к двери. Перед ним стояла полупустая бутылка виски и стакан. Мать стояла у плиты, опустив голову.

Макс попытался тихо пройти к лестнице, но половица предательски скрипнула.

— О-о, явился! — голос Геннадия был пьяным, вязким, полным той самой ядовитой злобы, которую Макс видел сегодня у Тони. — Наш «художник» вернулся. Опять весь день где-то шатался?

Макс остановился.

— У меня были уроки.

Геннадий медленно повернулся, его лицо было багровым от алкоголя и ярости.

— Уроки? — он ударил ладонью по столу так, что звякнули тарелки. — Не ври мне! Я звонил в школу. Мне сказали, что уроки закончились час назад! Где ты был?! Снова с тем русским? С тем уродом, который...

Мать обернулась, её лицо было бледным, в глазах читался ужас.

— Гена, пожалуйста... — прошептала она.

— Заткнись! — рявкнул Геннадий, поднимаясь со стула. — Ты его распустила! Вы оба... неблагодарные твари!

Он сделал шаг к Максу.

— Я тебя спрашиваю, где ты был?!

Макс чувствовал, как внутри него все каменеет. Страх ушел, уступив место ледяной, опустошающей пустоте. Он просто смотрел на отца — на этого сломленного, жалкого человека, который пытался самоутвердиться за счет него и матери.

— Я рисовал, — сказал Макс тихо и четко, глядя прямо в налитые кровью глаза отца.

Геннадий замер, словно не ожидая такого ответа. А потом его лицо исказилось в гримасе бешенства. Он замахнулся.

Макс не шелохнулся. Он не закрыл глаза. Он просто смотрел.

Пощечина вышла слабее, чем обычно. Удар пришелся по касательной, но голова Макса дернулась вправо. Во рту появился солоноватый вкус крови — он прикусил щеку.

— Ты... ты... — задыхался Геннадий, его рука дрожала. — Убирайся! Убирайся к себе! Чтобы я тебя не видел!

Мать бросилась к нему, пытаясь удержать.

— Макс, иди! Иди к себе, сынок!

Макс медленно повернул голову обратно к отцу. На его лице не было ни слезы, ни эмоции.

Только холодное, бесконечное презрение.

Он развернулся и начал подниматься по лестнице. Каждый шаг отдавался пульсацией в прикушенной щеке.

Зайдя в свою комнату, Макс плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Внизу слышны были крики отца и плач матери.

Он посмотрел на свой блокнот, который все еще сжимал в руке. Весна на бумаге... Какая, к черту, весна?

«Я ненавижу Америку», — подумал Макс, закрывая глаза. — «Ненавижу её за то, что она дала моему отцу эту свободу — свободу быть животным. Ненавижу этот глянцевый мир, в котором под красивой оберткой — только насилие, страх и вкус крови во рту. Я хочу домой».

Он бросил блокнот на стол и рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышать криков снизу. Но они все равно прорывались сквозь тонкие стены, смешиваясь с писком больничных мониторов, который все еще звучал в его голове.