Глава XII. С нами Бог
Воскресенье, 6 января, дышало колючим спокойствием. В штате Мэн это был богоявленский воскресный вечер для американцев, но для семьи Коваленко время словно загустело. Макс сидел у окна, вглядываясь в сиреневые сумерки, и рисовал. На листе возникали не шпили Нью-Йорка, а странные, ломаные линии — то ли ветви замерзших деревьев, то ли трещины на старом зеркале.
Тишину нарушил шум в прихожей. Родители собирались к соседям-католикам на Праздник трех королей. Геннадий ворчал, затягивая галстук, — он не любил «чужие» праздники, но статус соседа обязывал.
— Я в церковь схожу? — Макс вышел из комнаты, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Сегодня сочельник.
Геннадий обернулся, подозрительно прищурившись. Религиозность сына его всегда забавляла и раздражала одновременно, но сегодня, перед визитом к американцам, это выглядело как «правильное воспитание».
— Иди, — нехотя бросил отец. — Хоть делом займешься, а не дрочить будешь. Чтобы в восемь был дома.
Макс кивнул. Вера для него не была списком догматов или страхом перед адом. Храм был единственным местом, где его не трогали, где запах ладана перебивал тяжелый дух отцовского табака и странных вопросов и предположений, а древние напевы давали легальный повод просто помолчать и подумать о своем. Это была его личная территория тишины.
Он бережно уложил в карманы куртки подарки: холодный металл магнита для Димы и тяжелый, гладкий стеклянный шар для Вадима.
К пяти вечера русская церковь преобразилась. Внутри пахло свежей хвоей — повсюду стояли пышные ели, украшенные шарами-звёздочками и крошечными огоньками. На фоне темного резного иконостаса они казались пришельцами из сказочного леса.
Дима заметил Макса у входа. Он подошел быстро, его глаза за стеклами очков расширились.
— Макс! Ну наконец-то... — он осекся, вглядываясь в лицо друга. — Ого. Это что...
Макс невольно коснулся скулы, где синяк уже почти сошел, оставив лишь желтоватую тень, но разбитая губа еще напоминала о себе.
— Отец, — коротко бросил Макс.
— За что? — Дима нахмурился, в его голосе послышалось искреннее сочувствие.
Макс промолчал, отвернувшись к подсвечнику. Расспросы были последним, чего он сейчас хотел. Дима понял всё без слов и лишь вздохнул, поправляя пояс.
— Сегодня только Всенощное бдение, — зашептал он, вводя Макса в курс дела. — Литургия была утром, завтра же понедельник, всем на работу, в Америке Рождество не выходной... Так что сейчас отслужим Великое повечерие и утреню.
Служба началась в полумраке, освещаемом только мерцанием свечей. Хор запел нежно и приглушенно. Но вот наступил момент, ради которого многие и пришли в этот вечер.
Вадим вышел к аналою в центре храма. Он открыл книгу и начал читать великий прокимен. Его голос, обычно негромкий и хрипловатый от сигарет, здесь, под сводами, обрел невероятную силу и чистоту.
— С нами Бог, разумейте языцы, и покаряйтеся! — твердо произнес Вадим.
— Яко с нами Бог! — мощно и торжественно ответил хор, и этот звук, казалось, приподнял купол храма.
Вадим читал стихи пророчества Исаии, и каждое слово ложилось Максу на сердце тяжелым, честным грузом.
— Страха же вашего не убоимся, ниже смутимся... — Вадим произносил это так, будто обращался лично к Максу, напоминая о том, что никакой человеческий гнев не выше этой вечности.
— Яко с нами Бог! — отзывался хор на слова пророка Исаии.
— Людие ходящии во тьме, видеша свет велий...
— Яко с нами Бог!
Макс стоял, прислонившись к колонне, и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Ему было всё равно на догматы, но эта ритмичная перекличка Вадима и хора создавала ощущение, что он не один. Что среди этого холодного штата Мэн, среди ненависти отца и школьного одиночества, есть какая-то высшая правда, которая «с нами».
— Яко Отроча родися нам, Сын, и дадеся нам! — Вадим возвысил голос, и в этом было столько надежды, что Макс невольно затаил дыхание.
— Яко с нами Бог!
— И нарицается Имя Его, Великого Совета Ангел, — произнес Вадим, и его голос, низкий и уверенный, заполнил пространство между колоннами.
Хор, словно подхватив этот импульс, отозвался слаженным, густым аккордом, от которого по телу Макса пробежала дрожь:
— Яко с нами Бог...
Макс стоял, сжимая в кармане холодное стекло сувенирного шара. Он не понимал всех церковнославянских оборотов, но чувствовал ритм — древний, как сама земля. Это был не просто текст, это был вызов всей той тьме, что ждала его за порогом храма.
Вадим сделал короткую паузу. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и вдруг, набрав в легкие воздуха, возгласил сверхгромким, ликующим голосом, который, казалось, ударил в самый купол, отразился от золотых нимбов на иконах и рассыпался мириадами искр:
— С нами Бог, разумейте языцы, и покаряйтеся!
Этот крик не был агрессивным — он был победным. Эхо еще металось под сводами, когда Дима, стоящий рядом, Макс, прихожане и сам хор — все, кто был в этот вечер в храме, — слились в едином, оглушительном ответе:
— Яко с нами Бог!
В этот момент Макс почувствовал, как стены его внутреннего одиночества дали трещину. Весь «великий» и страшный Нью-Йорк, тяжелый кулак отца, издевательства Элайджи — всё это вдруг стало мелким и незначительным перед этим громовым утверждением. Если Бог «с нами», то кто может быть «против»?
Макс посмотрел на Вадима. Тот стоял, опустив голову, тяжело дыша, словно только что выдержал физический бой. Для Макса это был момент высшей истины: истина не в богатстве Пятой авеню, а в этом праве — стоять здесь, в старой церкви, и кричать в лицо судьбе, что ты не один.
Когда служба закончилась, Вадим подошел к ребятам. Его взгляд был теплым.
— С наступающим Рождеством, — сказал он, кивнув Диме и задержав взгляд на Максе. — Пойдемте на колокольню. Огласим этот город, пока он не заснул.
Колокольный звон
Они поднимались по узкой деревянной лестнице, пахнущей пылью и старым деревом. Наверху, на колокольне, ветер был пронзительным, но вид открывался невероятный: огни маленького американского городка рассыпались под ними, как бисер.
— Давай, Макс, берись за зазвонные, — Вадим указал на тонкие веревки маленьких колоколов. — Дима, ты на подзвонных. Я на большом.
И они ударили. Бронзовый гул поплыл над спящими улицами, над аккуратными домиками с рождественскими веночками, над школой и лесом. Это был чистый, торжественный звук, заявляющий о чем-то древнем и непокорном в самом сердце Новой Англии.
Когда последние вибрации затихли, Макс залез в карман.
— Это тебе, — он протянул Вадиму сверток. — Из Нью-Йорка.
Вадим развернул бумагу. На его ладони лежал тяжелый стеклянный шар. Внутри него, среди вихря серебряных блесток, замер заснеженный Манхэттен.
— Красиво, — тихо сказал Вадим, вглядываясь в маленькое застывшее чудо. — Спасибо,
Макс. Теперь у меня есть свой карманный город, где всегда идет снег.
— А это тебе, Дима, — Макс протянул магнит с желтым такси.
— Крутяк! — Дима тут же приложил его к железной балке колокольни.
Они стояли втроем на высоте, под холодными звездами. Внизу родители пили пунш с соседями, обсуждая налоги. А здесь, на колокольне, трое ребят — школьник, технолог молочной промышленности и медик — праздновали свое Рождество. Рождество, которое пахло свободой, бронзой и немного — стеклянным снегом внутри шара.