Американская мечта

После вчерашней бури в кабинете директора небо над городом затянуло низкими, свинцовыми тучами. Снег перестал идти, сменившись колючей ледяной крупой.

Макс шел рядом с Джошем, плотно запахнув воротник куртки. Рыжий великан выглядел непривычно задумчивым. Он затащил Макса в огромный сетевой супермаркет, сияющий неоном и пахнущий свежей выпечкой.

— Мне нужно заправиться углеводами, — буркнул Джош, направляясь к рядам со снеками. — Чипсы — единственное, что спасает после тренировки.

Макс молча шел следом. Остановившись у стеллажа, он машинально потянулся к пачке печенья, но тут же отдернул руку. В кармане было пусто. Несколько долларов, что дала мама на обед, он потратил на новые карандаши, когда старые сломались в рюкзаке во время вчерашней беготни. Он почувствовал знакомый укол стыда — здесь, среди гор еды и ярких упаковок, его бедность казалась особенно выпирающей.

— Я просто посмотрю... — тихо сказал он Джошу, когда тот вопросительно поднял бровь, заметив, что Макс ничего не берет. — Не голоден.

Они свернули в отдел деликатесов, направляясь к кассам, когда Джош резко схватил Макса за локоть и потянул за высокую пирамиду из коробок с сухими завтраками.

— Тсс... — прошептал Джош. — Глянь туда.

В проходе между полками с дорогим вином стояла семья Фаер. Мистер Фаер, всё в том же безупречном пальто, казался еще выше и злее. Миссис Фаер нервно теребила ручку своей сумки. А между ними, съежившись, стоял Элайджа.

Они не видели ребят. Между ними шел разговор на повышенных тонах, который не предназначался для чужих ушей.

— Ты ничтожество, Элайджа, — голос мистера Фаера прорезал тишину магазина, как скальпель. — Ты понимаешь, сколько мне стоило замять твою «ошибку»? Пятьдесят тысяч пожертвований и три звонка в совет попечителей. Из-за твоей похоти я выглядел идиотом перед этой афроамериканкой и сопляком-эмигрантом.

— Пап, я... я не думал, что он... — пролепетал Элайджа. Его голос, обычно такой бархатный и уверенный, сейчас дрожал.

— Ты вообще не думаешь! — мистер Фаер вдруг сделал резкий шаг вперед.

То, что произошло дальше, заставило Макса вздрогнуть. Мистер Фаер с размаху наотмашь ударил сына по лицу. Звук пощечины был сухим и коротким, как выстрел. Голова Элайджи дернулась, очки слетели на пол.

Миссис Фаер даже не шелохнулась. Она лишь брезгливо отвернулась к полке с вином.

— Подними, — приказал отец, указывая на очки. — И вытри лицо. Ты идешь в технический класс не для того, чтобы там бездельничать. Ты будешь там лучшим, иначе я отправлю тебя в военную академию в другом штате до конца недели. Ты — позор этой фамилии.

Элайджа, стоя на коленях, шарил рукой по плитке пола. Когда он поднял голову, Макс увидел его лицо через щель в коробках. На щеке одноклассника наливался багровый след, а в глазах... в глазах не было раскаяния. Там была только дикая, первобытная ненависть и унижение.

Мистер Фаер схватил сына за шиворот, рывком поднял на ноги и сильно толкнул вперед, к выходу.

Когда они скрылись за автоматическими дверями, Джош медленно выдохнул. Его пальцы так сильно сжали тележку, что костяшки побелели.

— Ничего себе... — прошептал Джош. — Так вот как выглядит «золотое будущее».

Макс стоял, прислонившись к коробкам. Его тошнило. Вчера он кричал Элайдже, что тот — тьма. Но теперь он увидел, откуда эта тьма пришла.

— Вадим был прав, — произнес Макс, глядя на то место, где на полу остались лежать осколки от разбитой оправы очков Элайджи. — Там правда нет любви. Совсем. Даже друг к другу.

— Макс, — Джош посмотрел на него серьезно. — Теперь я понимаю, почему он такой. Это не оправдание... но он живет в аду похуже нашего.

Макс вспомнил Троицу. Ангелов, которые склонились друг к другу в бесконечной нежности. И сравнил это с ударом мистера Фаера.

— Знаешь, Джош... — Макс посмотрел на пустую полку, где раньше стоял Элайджа. — Мне его... не жалко. Но мне страшно. Человек, которого так бьют дома, может захотеть ударить кого-то другого еще сильнее.

Джош поправил лямку своего тяжелого спортивного рюкзака и, заметив, что Макс так и стоит с пустыми руками, решительно шагнул к холодильнику. Он выудил две огромные упаковки сэндвичей с индейкой и литровую бутылку апельсинового сока.

— Слушай, — буркнул Джош, бросая продукты на ленту кассы, — неужели я буду сидеть и набивать живот, а ты рядом стоять как бедный родственник? Бери, это не обсуждается.

Макс хотел возразить, но встретил прямой, по-хорошему упрямый взгляд Джоша и промолчал. Это не было подачкой — это был жест того самого «рыцаря в футболке», который вчера делил с ним ледяную скамейку.

Когда автоматические двери супермаркета с шипением разъехались, впуская в помещение струю морозного воздуха, они едва не столкнулись с мужчиной, входившим внутрь. На нем была та самая белая куртка, а в руках — список, исписанный мелким почерком.

— Вадим! — Макс невольно улыбнулся, и эта улыбка была первой живой искрой на его лице за весь день.

Вадим остановился, поправил очки. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: пакет с едой в руках Джоша, помятый вид обоих парней и тяжелую атмосферу, которая все еще тянулась за ними из отдела деликатесов.

— Привет, — негромко произнес Вадим по-русски, кивнув Максу.

— Вадим, это Джош, — Макс быстро переключился на английский, стараясь соединить два своих мира. — Мой друг. А это Вадим. Он... тоже мой друг.

Джош замер, внимательно вглядываясь в лицо Вадима. Его брови поползли вверх, а на лице отразилось узнавание.

— Подожди... — Джош даже чуть присел от удивления. — Я тебя знаю! Ты же тот студент из колледжа, который был на Дне Конституции?

Вадим едва заметно усмехнулся, его бородка дрогнула.

— Мир тесен, — ответил он на чистом английском, без малейшего акцента. — Макс рассказывал, как ты вчера выбрал холодную скамейку вместо теплого класса. Это достойный поступок.

Джош немного смутился, почесав затылок.

— Да я просто... Ну, нельзя же было его там оставить.

— Очень приятно познакомиться, — ответил Вадим, кивнув. — Ладно, герои, идите.

Когда Вадим скрылся в глубине магазина, Джош еще долго смотрел ему вслед.

***

Дверь за спиной Макса захлопнулась, отсекая морозный вечер и теплое присутствие Джоша. В прихожей пахло жареной картошкой и застарелым табачным дымом — запахами, которые всегда казались Максу предвестниками грозы.

Геннадий сидел за кухонным столом, массивная фигура в майке-алкоголичке заслоняла свет единственной лампы. Анна у раковины методично, почти бесшумно мыла посуду, стараясь не звенеть стеклом.

— Иди сюда, — голос отца был ровным, и от этой ровности у Макса внутри все сжалось.

Макс повесил куртку и подчинился. Каждый шаг к столу давался с трудом, словно он шел по глубокому, липкому илу.

— Мне тут из школы училка твоя писала, — Геннадий не поднимал глаз, рассматривая свои тяжелые, иссеченные мозолями ладони. — Про видео какое-то. Как тебя в школе малый зажимал. Как девку вокзальную. Это правда?

Макс почувствовал, как в горле застрял острый ледяной осколок. Воздух в кухне стал густым и едким. Он посмотрел на спину матери, но она лишь сильнее ссутулилась, не оборачиваясь.

— Меня в школе... — голос Макса дрожал, но он заставлял себя говорить. — Один одноклассник... он меня трогал. Силой. Запер в раздевалке. Я его оттолкнул, но он... он снял видео и выложил в чат класса. Теперь все говорят, что я... что я...

Макс замолчал. В тишине было слышно только, как капает вода из крана. Геннадий медленно поднял голову. В его глазах не было сочувствия, только холодное, тяжелое разочарование, смешанное с брезгливостью.

— Я так и знал, — выдохнул он.

Тишина сделалась абсолютной. Казалось, даже холодильник перестал гудеть. Геннадий произнес фразу медленно, чеканя каждое слово, превращая его в приговор:

— Мой сын... педик?

Мир вокруг Макса качнулся. То, что вчера на стадионе казалось пиком боли, сейчас выглядело лишь легкой царапиной. Этот вопрос, заданный собственным отцом, был страшнее любого удара Чада.

— Вот ты как, да? — внутри Макса что-то надломилось, и наружу вырвался тот самый горький плач Иеремии, который он копил. — Когда твой сын страдает от того, что его ненавидят, ты... ты продолжаешь? Ты продолжаешь?! Я за всю жизнь от тебя доброго слова не услышал. Где же твоя отцовская любовь? Покажи! Покажи мне любовь! 

Геннадий молча стоял и с разъярённым лицом смотрел на Макса. Макс возопил:

— ПОКАЖИ МНЕ ЛЮБОВЬ!

В следующую секунду стол с грохотом отлетел в сторону. Геннадий сорвался с места с грацией разъяренного зверя.

Первый удар сбил Макса с ног раньше, чем он успел вскрикнуть. Потом посыпалось всё разом. Это не было похоже на обычную воспитательную порку — это была холодная, методичная экзекуция.

Геннадий бил так, словно пытался выбить из сына саму его суть, «исправить брак» в конструкции, которую считал своей собственностью.

— Я тебя в Америку привез человеком сделать! — рычал отец, и каждое слово сопровождалось тяжелым, тупым звуком удара. — А ты... ты мне позор на всю жизнь принес!

Анна вскрикнула, бросилась к ним, пытаясь ухватить мужа за локоть, но получила короткую, сухую пощечину и отлетела к шкафу, закрыв лицо руками. Она больше не пыталась подойти, только тихо, по-звериному скулила в углу.

Макс уже не сопротивлялся. Он свернулся в комок на полу, уткнувшись лицом в ворс старого ковра. Физическая боль странным образом притупилась, сменившись странным оцепенением.

Он чувствовал холод линолеума под щекой, чувствовал металлический вкус крови во рту из-за ударов по дёсная, но сами удары доходили до сознания как глухие толчки где-то издалека. В голове пульсировала только одна мысль: «Я больше ничего не чувствую. Я уже не здесь».

В какой-то момент всё прекратилось. Геннадий тяжело дышал, его лицо было багровым. Он наклонился, схватил Макса за волосы и рывком задрал его голову вверх. Лицо отца было совсем рядом — Макс видел расширенные поры на его носу и чувствовал запах табака.

— Слушай меня, — прошептал Геннадий, и этот шепот был страшнее крика. — Если ты в этот дом приведешь хоть одного мужика, или я узнаю, что ты вафлер — я тебя убью. Понял?

Он разжал пальцы, и голова Макса бессильно упала на пол.

Геннадий развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью так, что зазвенели стаканы в серванте. Анна осталась сидеть на полу, раскачиваясь из стороны в сторону, боясь даже подойти к сыну.

Макс лежал в темноте кухни. Где-то далеко-далеко, за тысячи миль от этого дома, сидели три ангела вокруг чаши. Но здесь, на грязном линолеуме маленькой квартиры в Мэйне, Бога не было. Была только кровь, тишина и окончательная, ледяная ясность: у него больше нет отца.

***

Утро в школе было серым, пропитанным запахом мокрой шерсти и дешевого дезинфектора. Макс вошел в класс за минуту до звонка. Он не пытался прятаться. Он не натянул капюшон и не опустил голову.

Его лицо было картой вчерашнего погрома: левый глаз заплыл багрово-синим, губа треснула, а на скуле красовалась широкая ссадина, подернутая желтоватой коркой. Но страшнее всего был его взгляд — пустой, выгоревший, как пейзаж после лесного пожара.

Шум в классе оборвался мгновенно, словно кто-то перерезал провод у колонок. Даже те, кто сидел в телефонах, подняли головы.

Чад, обычно первым отпускавший шуточки, медленно поднялся со своего места. Он подошел к Максу, разглядывая его гематомы с каким-то странным, почти суеверным любопытством.

— Эй... — выдавил Чад, и его голос лишился привычной наглости. — Кто тебя так, парень? Это... это из наших кто-то?

Макс посмотрел на него. В этом взгляде не было злости, только бесконечная усталость человека, который перешел черту.

— Не ты, — тихо ответил Макс. — И хорошо для тебя.

Джош вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. Он в два шага преодолел расстояние до Макса, схватил его за плечи, но тут же отдернул руки, боясь причинить боль.

— Макс! — голос Джоша сорвался на хрип. — Скажи мне, кто это? Кто?! Я его урою, мне плевать, кто это будет!

Марк, сидевший на первой парте, побледнел. Он смотрел на Макса так, словно видел перед собой привидение.

— Макс, что случилось? — прошептал он. — Это из-за того... из-за видео? Да?

Макс обвел класс глазами. Он видел Энн, которая прикрыла рот ладонью, видел Элайджу, который внезапно уткнулся в тетрадь.

— Это мой отец, — произнес Макс. Слова падали, как тяжелые камни в колодец. — Дома. За видео.

В классе стало так тихо, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Это было признание, которое невозможно было переварить. Одно дело — школьные разборки, и совсем другое — когда дом, единственное убежище, превращается в камеру пыток.

Звонок пронзил тишину, как лезвие.

В кабинет вошел мистер Буш. Лысый, с густыми, закрученными книзу усами, он всегда казался человеком, которого трудно удивить. Он бросил журнал на стол, окинул класс профессиональным взглядом и замер, наткнувшись на Макса.

Мистер Буш медленно снял очки.

— Макс... — он замолчал, подбирая слова. — Что у тебя с лицом?

Макс сел на свое место, не глядя на учителя. Он открыл рюкзак и достал помятый учебник истории.

— Не важно, мистер Буш, — отрезал он.

Мистер Буш еще несколько секунд смотрел на него, а потом тяжело вздохнул и открыл книгу. Он понимал: здесь бессильны и педагогика, и психология.

— Ладно, — глухо сказал учитель. — Открываем страницу сто двенадцатую. Новое время во Франции.

***

Коридор у шкафчиков гудел, как потревоженный улей. После третьего урока здесь всегда было тесно, но сейчас толпа образовала плотное кольцо, в центре которого разворачивалась новая сцена школьного театра абсурда.

Макс шел в столовую в окружении своих — Джоша, Марка, Энн и Мэри. Они двигались как единый организм, негласный почетный караул вокруг человека с разбитым лицом. Но у ряда шкафчиков Макс невольно замедлил шаг.

Там, прижатый к холодному металлу, стоял Элайджа. Его безупречная рубашка была смята, а на дверце его шкафчика красовалась размашистая, выведенная жирным маркером надпись: «I ♥ МАКС» с издевательски кривым сердечком.

Чад стоял вплотную, упираясь ладонью в шкафчик над головой Элайджи. Его лицо, обычно веселое и наглое, сейчас выражало какую-то брезгливую ярость.

— Элайджа, ты превзошел сам себя, — процедил Чад. — Мы думали, ты наш золотой мальчик, а ты...

— Ты что, голубой? — встрял Тони, стоявший чуть поодаль. Его хохот был коротким и злым.

— Не мог даже нормально трахнуть русского? Решил в любовь поиграть?

Элайджа молчал. Его лицо, еще недавно казавшееся Максу воплощением дьявольской уверенности, сейчас было бледным и жалким. Он затравленно озирался, ища поддержки у тех, с кем еще вчера смеялся над видео, но видел только насмешливые оскалы.

Макс замер, наблюдая за этим издалека. Внутри него заворочался тяжелый ком противоречивых чувств.

Сначала пришло обжигающее, темное злорадство:

«Получай», — пронеслось в голове. — «Теперь ты на моем месте. Почувствуй, каково это, когда тебя втаптывают в ту самую грязь, которую ты развел».

Это было почти приятно — видеть, как разрушается трон «золотого мальчика».

Но следом нахлынула ледяная пустота. Макс коснулся языком треснувшей губы, которая отозвалась тупой болью. Лицо Элайджи в прицеле насмешек не заживляло его собственных ран. Ему не становилось легче от того, что теперь в школе стало на одну жертву больше. Правда, о которой он кричал в кабинете директора, не торжествовала — она просто тонула в новом витке издевательств.

А потом пришел страх. Холодный, липкий страх, от которого перехватило дыхание. Если они так поступают со своим «принцем», если они с такой легкостью сожрали Элайджу, то что они сделают с ним? Если завтра Чаду надоест играть в «справедливость», Макс снова окажется один против этой толпы, которой просто нужно мясо.

Джош, заметив состояние Макса, положил руку ему на плечо.

— Пойдем, — тихо сказал он. — Это не наше дело.

Макс бросил последний взгляд на Чада. Тот на мгновение обернулся и встретился глазами с Максом. В этом взгляде Чада не было триумфа. Было что-то странное, тяжелое — как будто он сам начал понимать, что в этой игре нет победителей, а есть только те, кто бьет, и те, кого бьют.

— Идем, — кивнул Макс, отворачиваясь.

Они двинулись к столовой, оставляя за спиной крики Тони и грохот захлопнувшегося шкафчика. Иерархия школы рушилась, и на её обломках старые враги внезапно становились изгоями, а те, кто смеялся громче всех, вдруг затихали, глядя на разбитое лицо русского парня.

***

Вечерний воздух в квартире был тяжелым, спертым, пропитанным запахом пережаренного масла и невысказанной угрозы. Макс вошел бесшумно. Он не оборачивался на звук телевизора в гостиной, где грузная тень отца застыла перед экраном. Он не смотрел на мать, которая замерла у плиты, боясь даже звякнуть крышкой кастрюли.

Он прошел мимо них как привидение, как человек, который уже не принадлежит этому пространству. Ступеньки на второй этаж не скрипели под его ногами — он двигался с той пугающей легкостью, какая бывает только у тех, кто выгорел изнутри.

В комнате было холодно. Макс не зажигал свет. В сумерках, прорезаемых лишь желтым светом уличного фонаря, он сел на пол и вытряхнул на ковер коробку с сухой пастелью. Его пальцы, еще нывшие от утреннего холода и вчерашних ударов, уверенно потянулись к мелкам.

Он начал рисовать.

Это не была «Троица». В мягких, крошащихся штрихах пастели не было небесного золота. На бумаге проступал лихорадочный, грязный неон школьного коридора.

Вот Чад. Его фигура была выписана резкими, агрессивными изломами угольно-черного и темно-синего. Его рука, прижавшая Элайджу к шкафчику, походила на лапу хищника, но в наклоне головы Макс передал ту самую странную тяжесть, тот надлом, который увидел в его глазах сегодня. Чад на рисунке не торжествовал — он вершил казнь, от которой его самого тошнило.

А вот Элайджа. Макс использовал для него мертвенно-бледный, почти гипсовый мелок. Он нарисовал его сломленным, лишенным его привычного лоска, с лицом, которое медленно превращалось в маску ужаса.

И, наконец, синий шкафчик. Макс взял ядовито-красный мелок, который крошился под нажимом, оставляя на бумаге следы, похожие на капли артериальной крови. «I ♥ МАКС». Сердечко на рисунке выглядело как открытая рана. Надпись сияла в этой нарисованной темноте, как клеймо.

Макс растирал пастель подушечками пальцев, втирая пигмент в бумагу, пока кожа не начала гореть. Кровь из треснувшей губы снова потекла, смешиваясь с красной пылью мелка, но он не вытирал её.

В этом рисунке была вся правда его пророчества: тьма пожирала тьму. Он изобразил не месть, а круговорот боли. Элайджа получил свое, но Максу не стало легче. Наоборот, на бумаге это выглядело как бесконечный коридор, из которого нет выхода ни для кого — ни для того, кто бьет, ни для того, кого бьют.

Когда последний штрих был сделан, Макс откинулся на спину, глядя в темный потолок. Его руки были испачканы в черном и красном — в цвете копоти и крови.

Внизу за стеной послышался тяжелый кашель отца. Макс закрыл глаза. В его голове, вопреки всему, всплыл тихий голос Вадима: «Тьма боится света, который её не замечает».