Американская мечта

Утро в школе пахло мокрым линолеумом, дешевым кофе из автоматов и тем особенным мандражом, который всегда охватывал Макса перед первым уроком. Но сегодня к этому примешивалось что-то новое — тяжесть в кулаках и непривычно прямая спина.

Макс стоял у своего шкафчика, аккуратно расправляя тяжелую Димину куртку на крючке. Она занимала почти всё пространство, вытесняя его тонкую ветровку и учебники, как огромный зверь, заполнивший клетку. Он коснулся ладонью меха на воротнике — куртка всё еще пахла тем самым крепким чаем и спокойствием.

— Смотри-ка, Тони, наш бездомный разбогател, — раздался за спиной голос, от которого внутри всё на мгновение заледенело.

Чад шел по коридору медленно, его походка была чуть менее уверенной, чем вчера, а на скуле, прямо под глазом, красовался сочный лиловый кровоподтек. Тони семенил рядом, прижимая ладонь к челюсти — видимо, жевать ему сегодня было трудновато.

Они остановились в паре метров, не решаясь подойти вплотную. В их глазах читалась смесь ярости и липкого, животного страха перед тем, что произошло вчера у ворот церкви.

— Ну что, — Чад сплюнул в сторону, не сводя глаз со шкафчика Макса, — брата твоего тут нет? Защитничек твой в церковь ушел грехи замаливать?

Макс медленно повернул ключ. Металл звякнул.

— Заткнись, — коротко бросил он, не оборачиваясь.

Чад поперхнулся воздухом.

— Что ты сказал, кусок дерьма?

Макс резко, с грохотом захлопнул металлическую дверцу. Звук эхом разнесся по коридору, заставив нескольких проходящих мимо учеников обернуться. Макс развернулся к Чаду. Он был ниже его, тоньше, но сейчас он смотрел не на кулаки Чада, а прямо в его глаза — пустые, как и говорил Дима.

— Заткнись, — повторил Макс уже тверже. — Вы в школе мне... ничего. Тут люди.

Тони нервно дернул плечом, озираясь по сторонам. Удар Димы явно выбил из него всю спесь «тени капитана».

— А после школы? — прошипел он, стараясь придать голосу угрожающий тон. — После школы за углом твой брат тебя не встретит.

Макс посмотрел на Тони, потом на Чада. Ему хотелось сказать так много. Хотелось крикнуть, что их сила — фальшивая, что они боятся одного человека в старой куртке больше, чем всей школьной администрации. Хотелось процитировать Диму про «меру, которой меряете». Хотелось сказать, что он больше не «дефектная деталь», потому что его признали братом.

Но слов на английском не хватало. Гнев и гордость переплелись в горле тугим узлом, не давая звукам выйти.

Макс просто молча закинул рюкзак на плечо, и пошел прочь по коридору.

***

В пустом классе английского языка было тихо, только гудел проектор под потолком. Элайджа сидел на первой парте, нервно листая учебник, но как только Макс вошел, он вскинул голову. Его взгляд был колючим, оправдывающимся и злым одновременно.

Макс замер в дверях. Вид Элайджи — человека, которого он еще несколько месяцев назад считал единственным, кто понимает его в этой чужой стране, — отозвался в груди физической тошнотой.

— Почему ты от меня бегаешь? — Элайджа бросил учебник на стол. Звук удара бумаги о дерево эхом отскочил от пустых стен.

Макс медленно прошел к своей парте в самом конце ряда. Он старался даже не дышать в сторону бывшего друга.

— Я не хочу разговаривать с тобой, — бросил он, не глядя на него. — Ты мне противен.

— Это ты из-за того случая с жульничеством? — Элайджа вскочил, голос его сорвался на высокой ноте. — Слушай, Макс, так ты сам списывал! Не я! Я просто... я просто не стал брать на себя лишнее.

Макс остановился. Он медленно повернул голову. В памяти всплыл сентябрь, душный спортзал, огни дискотеки и то липкое чувство предательства, которое тогда только начало пускать корни.

— Школьная дискотека в октябре. — тихо спросил Макс. — Ты забыл? Ты сказать Эмме, что я люблю её. Ты знал, что Чад слышал это.

— Да брось ты! — Элайджа всплеснул руками. — Это была шутка! Ты не мог просто подыграть? Мы бы посмеялись вместе, и всё бы замялось.

— Подыграть? — Макс сделал шаг вперед. В его глазах, всё еще красных от вчерашней бессонницы, вспыхнул холодный огонь. — Ты меня подставить перед Чадом. Специально. Чтобы он перестал начал бить меня. Ты... — Макс запнулся, подыскивая слово, которое хлестнуло бы сильнее удара Димы. И внезапно из глубин прочитанных классиков всплыло оно. — Ты хуже, чем... падшая женщина.

Элайджа опешил. Он явно не ожидал от тихого Макса такого архаичного, но тяжелого, как камень, оскорбления. Его лицо залилось краской — не от стыда, а от ярости.

— Ах так?! — выкрикнул он. — Из-за твоего упрямства, из-за того, что ты не захотел мне подыграть, я сам тогда огреб от парней из команды! Ты меня бросил одного разгребать это дерьмо!

Макс посмотрел на него так, словно видел перед собой надоедливое насекомое, которое внезапно заговорило.

— Тебе так и нужно, — отрезал он.

Макс сел за свою парту и открыл тетрадь, выстраивая между собой и Элайджей невидимую стену. Он понял: Чад — это открытый враг, понятный и предсказуемый, как удар в челюсть. А Элайджа — это гниль внутри, та самая «ржавчина».

Элайджа выждал паузу, когда разговоры в коридоре стихли, и, воспользовавшись моментом, бесшумно пересел за парту к Максу. Он не выглядел агрессивным. Напротив, его лицо приняло выражение кроткой печали, а голос стал тихим и доверительным.

— Слушай, Макс... — Элайджа коснулся рукава его кофты, но тут же отдернул руку, заметив, как Макс вздрогнул. — Ты прости меня. Правда. Но ты ведь тоже пойми...

Макс молчал, уставившись в пустую страницу тетради. Слова про «был неправ» немного ослабили его внутреннюю броню. Он не ждал извинений.

— Понимаешь, — продолжал Элайджа, понизив голос до шепота, — я ведь это всё делал не потому, что я против тебя. Я просто пытался нас обоих выгородить. Когда я сказал Эмме про любовь... ну, я же видел, как ты на неё смотришь. Я думал, это подтолкнет тебя, поможет тебе стать «своим». А то, что Чад услышал — это несчастный случай. Разве я мог знать, что он за углом стоит?

Макс нахмурился. Логика Элайджи казалась стройной, как чертеж. «Несчастный случай». Действительно, Элайджа же не всевидящий.

— И с этим списанием... — Элайджа вздохнул, глядя на Макса с почти отеческим сочувствием. — Ты же сам понимаешь, какой у меня отец. Если бы меня поймали, он бы меня живьем закопал. А тебе... ну, ты же новенький, иностранец, тебе бы простили, списали бы на трудности перевода. Я думал, ты подстрахуешь меня, раз уж ты всё равно в зоне риска. Я был уверен, что ты сам это понимаешь и не обидишься. А ты всё в штыки...

Макс почувствовал, как в голове всё начинает путаться. Выходило так, что Элайджа не предавал его, а просто... рассчитывал на его благородство? Что его поступок на дискотеке был неуклюжей попыткой помочь, а подстава с учителем — вынужденной мерой спасения «своего», которую Макс, как верный товарищ, должен был принять без слов.

— Получается, — Элайджа грустно улыбнулся, — что я-то о нас двоих пекся, а ты теперь на меня как на врага смотришь. Ты из-за своей гордости разрушаешь нашу дружбу, Макс. И кому от этого хуже? Тебе. Ты теперь совсем один. Чад тебя ненавидит, отец злится, а ты последнего друга гонишь из-за пустяка, который я даже не со зла совершил.

Макс почувствовал укол вины. Ему стало казаться, что его вчерашний гнев был... чрезмерным? Несправедливым? Элайджа говорил так логично, так спокойно. «Я пекся о нас двоих». «Ты разрушаешь дружбу». А она вообще была?

— Я... — начал было Макс, желая возразить.

— Я знаю, что ты не хотел, — перебил его Элайджа, закрепляя успех мягкой улыбкой. — Ты просто слишком чувствительный. Тебе нужно научиться смотреть на вещи проще, как взрослый человек. Давай просто забудем это? Мне без тебя тут тоже тяжело, Макс. Мы же одной крови, помнишь?

Логика Элайджи обволакивала его, как липкий туман, в котором ориентиры — где правда, а где подлость — окончательно потерялись.

Слова Элайджи о «дружбе» и «одной крови» еще висели в воздухе, как сладковатый, удушливый пар. Макс сидел неподвижно, оглушенный этой логикой, которая выворачивала его гнев наизнанку. Ему казалось, что он действительно виноват, что он «слишком чувствительный», как и сказал отец.

Элайджа пододвинулся ближе. Его рука легла Максу на плечо — жест, который раньше казался дружеским, но сейчас ощущался как прикосновение слизняка.

— Ты просто напряжен, Макс, — прошептал Элайджа, и его пальцы начали медленно сползать ниже по предплечью, сжимая руку чуть крепче, чем того требовало утешение. — Слишком много думаешь. Расслабься. Мы же одни.

Макс почувствовал, как по спине пробежал холодный ток. Это было что-то липкое, нарушающее границы, от чего хотелось немедленно вымыться. Когда рука Элайджи скользнула еще ниже, Макс резко, словно от удара током, отбросил её.

— Ты что делаешь? — выдохнул он, вскакивая со стула. Сердце заколотилось о ребра.

Элайджа не смутился. Он откинулся на спинку стула, и на его лице промелькнула странная, маслянистая усмешка. Взгляд стал тяжелым и каким-то оценивающим.

— Я просто хотел, чтобы ты расслабился, — вкрадчиво повторил он. — Что ты так дергаешься? Мы же друзья. Близкие друзья.

— Убрать руки! — голос Макса сорвался на высокой, вибрирующей ноте. — Свои руки от меня... Я... я нормальный. Я не вот... это. Нет!

В его голове всё перемешалось. Вчерашние побои Чада, крики отца, холод снега и теперь — это. Это было нападение другого рода, которое он не знал, как классифицировать, но которое вызывало внутри тошнотворный ужас.

— А говорят, — Элайджа прищурился, и в его голосе прорезалось что-то циничное, почти злорадное, — чем выше любовь, тем ниже поцелуи. Ты ведь художник, Макс? Должен ценить красоту момента.

Макс смотрел на него, и ему казалось, что лицо Элайджи меняется, расплывается, превращаясь в маску чего-то глубоко порочного.

— Нет, Элайджа, — Макс попятился к двери, качая головой. — Нет. Я тебя не понимаю. Я не хочу тебя понимать.

Он развернулся и почти выбежал из класса, едва не сбив в дверях заходящую группу учеников.

Макс дошел до конца коридора и опустился на подоконник в пустом рекреационном закутке.

Его трясло сильнее, чем вчера на морозе. Он сидел, обхватив себя руками, и в голове крутилась только одна мысль, тяжелая и мутная: «Что это было? Что это только что было?»

Он чувствовал себя так, будто его облили чем-то невидимым и грязным, что нельзя просто стряхнуть. Газлайтинг Элайджи подготовил почву, заставив Макса сомневаться в своей правоте, а этот жест... этот жест был последним кирпичом в стене его полной изоляции. Мир, который Дима вчера помог склеить, снова дал трещину, только теперь трещина прошла через само понятие «человек».

В этот момент в школьном коридоре появился Джош, тот махнул ему и по-хозяйски вошёл в класс английского языка. Макс следом за ним зашёл в кабинет — он не хотел даже теоретически оставаться один на один с Элайджей.

Элайджа уже сидел на своем месте, вальяжно развалившись и вертя в пальцах ручку. Он не сводил с Макса глаз — в его взгляде была смесь торжества и вызова, словно он уже победил, словно он уже «пометил» Макса своим прикосновением.

Макс почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он не мог сесть на свое старое место — оно казалось ему теперь оскверненным, пропитанным тем липким разговором.

— Джош, — Макс придержал его за рукав толстовки, — можно я с тобой сяду?

Джош удивленно вскинул брови:

— Ты же говорил, что сзади доску не видно? Ладно, садись, мне не жалко.

Макс почти упал на парту рядом с Джошем, подальше от ряда, где сидел Элайджа. Он поставил рюкзак между собой и проходом, создавая хоть какую-то физическую преграду.

Элайджа медленно повернул голову. Его улыбка не погасла, но стала более тонкой, острой. Он видел этот маневр. Он видел, как Макс ищет защиты у «футболиста».

Макс достал из рюкзака блокнот и начал с ожесточением чертить на полях резкие, ломаные линии. Рука всё еще немного подрагивала. Присутствие Джоша — шумного, простого, пахнущего потом и дезодорантом — давало странное чувство приземленности. Джош был понятным

.

Макс сидел, увлечённый рисованием абстракций, и чувствовал себя человеком, который пытается спрятаться в толпе, лишь бы не слышать шепота искусителя за спиной.

***

Зал спортзала гудел голосами, свистками и ударами мячей, но здесь, в раздевалке, кафельная тишина казалась удушающей. Джош, честно выполняя роль «караульного» от Тони и Чада, задержался у двери до последнего, но, решив, что Макс просто копается в вещах, наконец вышел в зал.

Макс стоял у раковины. Вода стекала по его лопаткам, очерчивая созвездия синяков — фиолетовых, желтых, багровых. Это была карта его вчерашнего унижения. Он потянулся к рюкзаку за сухой футболкой, когда скрипнула входная дверь.

Элайджа вошел плавно, почти бесшумно. Он не стал подходить к своему шкафчику. Он просто встал у выхода, отрезая путь к отступлению, и медленно нажал на ручку, закрывая дверь в спортзал. Щебет голосов снаружи мгновенно приглушился.

— Какой ты сегодня... — Элайджа окинул взглядом обнаженный торс Макса, и в его глазах вспыхнул тот самый маслянистый, хищный блеск, который Макс видел утром.

— Стоять! — Макс резко выставил руку вперед, сжимая в кулаке скомканную футболку. — Стоять там, где ты... Стоп. Не подходи.

Элайджа сделал шаг. Потом еще один. Его лицо было спокойным, почти сочувствующим, что пугало больше всего.

— Я просто хотел тебя поддержать, Макс, — прошептал он, сокращая дистанцию. — Почему ты думаешь, что я враг? Мы друзья. Единственные, кто понимает друг друга в этом тупом городе. Посмотри на себя, ты же весь в ранах... тебе нужно утешение.

— Про таких, как ты, говорят у нас в стране, что... — Макс судорожно подбирал английские слова, пытаясь перевести горькую поговорку, — таких друзей за нос брать и в музей вести. Не подходи ко мне.

Элайджа усмехнулся. Эта фраза его не задела — она его раззадорила.

— Ты слишком много болтаешь, — выдохнул он, внезапно сокращая последнее расстояние.

Он не просто коснулся Макса — он навалился всей массой, прижимая его спиной к холодным металлическим шкафчикам. Одна рука Элайджи мертвой хваткой вцепилась в плечо Макса, а вторая грубо, по-хозяйски скользнула вниз, за пояс спортивных шорт. Это не было «тактильностью». Это было прямое, агрессивное нападение.

— Перестань ломаться, — прошипел Элайджа прямо в ухо Максу, пытаясь силой притянуть его к себе для поцелуя. — Тебе же нравится. Тебе же одиноко...

Мир Макса взорвался искрами. Ощущение противных чужих рук на своем теле вызвало не просто страх, а яростный, первобытный позыв к очищению. Ему стало тошно и отвратительно.

— Иди нахуй! — взревел Макс по-русски.

Он ударил Элайджу обоими предплечьями в грудь — с той силой, которую дает только предельное отчаяние. Элайджа не ожидал такого отпора от «хрупкого поэта» и отлетел назад, больно ударившись затылком о край скамьи. Элайджа рассчитывал, что Макс настолько раздавлен, что он не посмеет сопротивляться. Он видел в Максе «жертву по определению», а у жертвы, в понимании насильника, нет ориентации — у неё есть только степень покорности.

Макс не стал смотреть, что с ним. На ходу, запутавшись головой в рукавах футболки, он рванул на себя тяжелую дверь. Ткань затрещала, когда он рывком натянул её на влажное тело.

Он вылетел в ярко освещенный спортзал, задыхаясь, как после долгого бега под водой. Сердце колотилось в горле. Он видел Джоша, который махал ему рукой с баскетбольной площадки, видел тренера со свистком, видел Чада, лениво кидающего мяч.

Но для Макса всё изменилось. Теперь он знал, что «ржавчина» Элайджи была опаснее, чем кулаки Чада. Он стоял посреди зала, чувствуя, как футболка липнет к коже, и его била такая дрожь, что он едва удерживался на ногах.

***

Макс стоял посреди гулкого зала, и мир вокруг казался выкрученным на максимальную яркость. Цвета спортивных матов, оранжевый бок мяча, свисток тренера — всё это било по органам чувств. Он чувствовал себя голым, даже в одежде.

Рыжеволосый Джош, подпрыгивая с мячом, подбежал к нему. Его широкая, беззаботная улыбка веснушчатого лица на мгновение застыла.

— Эй, Макс, ты чего? — он окинул друга взглядом и вдруг фыркнул. — Ты чего футболку задом наперёд надел? Совсем устал к физре?

Макс опустил взгляд. Горловина неприятно давила на кадык, а этикетка колола кожу на груди. Он вздрогнул, осознав, насколько жалко и нелепо сейчас выглядит. Прямо здесь, под прицелом десятков глаз, он начал судорожно стягивать футболку, перекручивать её и натягивать правильно. Руки не слушались, пальцы путались в ткани. Ему казалось, что каждое его движение выдаёт ту грязь, что осталась в раздевалке.

В этот момент за спиной раздался негромкий, сухой щелчок открывающейся двери. Макса буквально подбросило — звук отозвался в позвоночнике электрическим разрядом. Из раздевалки вышел Элайджа. Он шел уверенно, потирая затылок, и на его губах играла та же едва заметная, змеиная полуулыбка.

Джош нахмурился, переводя взгляд с одного на другого.

— Ты чего-то какой-то вялый сегодня, — заметил он, похлопав Макса по плечу.

От этого дружеского хлопка Макс чуть не отшатнулся.

— Да... вчера много ходил... — выдавил он, глядя в пол. Голос звучал чужо и надтреснуто. — Да, много ходил по городу. Усталость. Просто усталость.

Началась игра. Тренер разделил их на команды. Макс оказался на площадке, но он не был участником — он был тенью. Мяч стучал о паркет, кроссовки визжали, а Макс просто стоял у края зоны, вжимаясь в себя. Каждый раз, когда оранжевый снаряд летел в его сторону, он замирал, надеясь, что кто-то другой перехватит его, что его не заставят вступать в контакт, толкаться, касаться чужих тел.

Энн, пробегая мимо, притормозила. Она выглядела обеспокоенной.

— Макс, ты чего такой? На тебе лица нет.

— Не выспался, — бросил он, не глядя на неё.

— Так уже какой урок по счёту-то! Чего сейчас-то не проснулся?

Энн попыталась заглянуть ему в глаза, но Макс резко отвернулся, делая вид, что следит за игрой на другом конце поля.

Он просто игнорировал её. Ему было невыносимо отвечать, потому что каждый раз, когда его взгляд случайно пересекался с Элайджей, Макса накрывала волна жгучего, ядовитого стыда.

***

После физкультуры Макс действовал на автопилоте. Он ворвался в раздевалку первым, игнорируя душевые, и начал лихорадочно натягивать на себя привычную одежду. Кожа под свежей футболкой казалась чужой, а движения — рваными. Он выскочил в коридор раньше, чем кто-либо успел к нему обратиться, и почти бегом направился к кабинету истории.

Он сел за заднюю парту, и в этот момент на него обрушилась дереализация.

Мир вокруг стал плоским и ненастоящим, словно Макс смотрел на него через толстое, мутное стекло. Звуки школьного коридора доносились как из-под воды — глухие, неразборчивые. Собственные руки на парте казались чужими восковыми экспонатами. Ему чудилось, что если он сейчас дотронется до стены, его пальцы пройдут сквозь неё, как сквозь дым. Пространство кабинета то растягивалось, превращаясь в бесконечный туннель, то сжималось, сдавливая виски. В центре этого зыбкого марева пульсировало одно воспоминание: холодный кафель и липкий шепот Элайджи.

— Макс? Ты сегодня целый день какой-то потерянный... — Голос Мэри прозвучал прямо над ухом, заставив его вздрогнуть. — Ты не заболел?

Она сочувственно нахмурилась и протянула руку, намереваясь коснуться его лба, чтобы проверить температуру. Макс среагировал мгновенно: он дернулся всем телом назад, едва не перевернув стул.

— Нет, Мэри, я... — он резко встал, тяжело дыша и глядя на её ладонь так, будто это было оружие. — Я нормальный.

— Ну, вот сейчас ты как будто ненормальный выглядишь, — Мэри растерянно опустила руку, её брови поползли вверх. — Ты чего такой дерганый?

Макс медленно опустился обратно на стул, стараясь унять дрожь в коленях. Ему нужно было за что-то зацепиться в реальности, за какую-то простую деталь.

— А ты чего так быстро переодетая? — спросил он, глядя на её обычный свитер.

— Так у меня освобождение от физры, — Мэри пожала плечами, устраиваясь рядом. — Хоть в чем-то мне помог мой грипп в ноябре.

— Хорошо, — механически ответил Макс.

— Не то слово! — Мэри фыркнула. — А ты что, даже не заметил, что я на скамейке сидела, фильм монтировала?

— Нет... — Макс покачал головой. Он действительно не помнил ничего, кроме оранжевого мяча и собственного страха.

Мэри достала планшет и придвинула его к нему.

— Я вон сняла для фильма, как вы бегали... Ну, вернее, все бегали, а ты стоял.

Она нажала «play». На экране замелькали фигуры в ярких манишках. В кадр попал Элайджа — он пробегал мимо камеры, и его лицо на секунду застыло в крупном плане. Макса буквально покоробило; внутри всё сжалось от физического отвращения, как от удара в

живот. Он отвел взгляд от экрана.

— Хорошо снято, — выдавил он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Да, только ракурсы скучные, — вздохнула Мэри, убирая планшет. — Я историю не сделала... Вообще ничего в голову не лезет.

В кабинет вошли Джош и Энн. Они переглянулись, увидев Макса, который сидел бледный, вцепившись пальцами в край парты.

— Слушай, бро, — Джош подошел ближе, — ты реально какой-то не такой. На баскетболе вообще как статуя был. Что стряслось-то?

Энн кивнула, поджав губы:

— Мы серьезно, Макс. Ты сам на себя не похож.

Макс поднял на них глаза. Мир всё еще казался картонной декорацией, которая вот-вот рухнет. Он попытался улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса.

— У меня... у меня просто аллергия на школу... — сказал он, надеясь, что эта слабая шутка заставит их оставить его в покое.