Американо, без сахара

Сон не был бегством. Он был погружением в вязкий, светящийся ад. Сияющее окно ее квартиры, за которым мелькали чужие, искаженные тени, сливалось с ледяной неподвижностью балкона Тэхена. Его голос, ровный и режущий, как скальпель, произносил: «Грязно. Пошло. С участием третьих лиц». Бесконечные гудки телефона превращались в навязчивый, пульсирующий стук в висках, синхронный с ударами ее собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. Лиён проснулась не постепенно, а резко, с судорожным всхлипом, как будто выброшенная на берег после долгого утопления. Первое, что обрушилось на сознание – абсолютная чуждость. Жесткость матраса под спиной, непривычно ровная и безжалостная, контрастировала с продавленным диваном дома. Но главное – запах. Не ее мир: не запах дешевого шампуня, пота, страха и вечно немытой посуды. Здесь пахло стерильной чистотой, доведенной до абсолюта. Воздух был лишен жизни – только холодный металл, свежая краска и что-то еще, неуловимое, напоминающее медицинский спирт или порох. Запах пустоты. Запах Тэхена. Он пропитывал простыни, огромную футболку, в которую она была облачена, саму атмосферу этой белой, безликой коробки.

Она лежала на спине, уставившись в безупречно гладкий, белый потолок. Ни трещинки, ни паутинки. Серый, предрассветный свет пробивался сквозь щели плотных, похожих на бункерные, штор. Комната... была не комнатой. Это была камера хранения для человека. Минимум предметов, каждый – функциональный и лишенный души: кровать без изголовья, тумбочка без намека на личные вещи, шкаф-купе с глухими, непроницаемыми фасадами. Ни пылинки. Ни искры индивидуальности. И она – маленькая, смятая, в его безразмерной серой футболке из грубого хлопка, утонувшая в ткани, которая пахла... ничем и всем одновременно. Чистотой, которая обжигала своей неестественностью. Как и весь этот бетонный, дышащий изоляцией кокон.

Воспоминания вчерашней ночи накатили ледяным валом, сдавив горло и заставив сердце бешено колотиться снова: балкон, морозный воздух, впивающийся в кожу, ее окно напротив – яркое, наглое, выставленное напоказ. И силуэты. Три. Двое коренастых мужчин, жестикулирующих, и один – стройный, женственный. Его слова, произнесенные с ледяной точностью хирурга: «Грязно. Пошло. С участием третьих лиц». И самое страшное, самое чудовищно рациональное предложение: «Устранить источник проблемы. Физически. Или иначе. Это эффективно. Чисто». Она сжала кулаки под тонким, бездушным одеялом, ощущая, как ногти глубоко впиваются в ладони, оставляя полумесяцы боли.

Стыд – огненный, прожигающий душу стыд от того, что кто-то видел, знал глубину ее унижения. Ярость – скрученная в тугой, болезненный узел где-то под ребрами, ярость на Чонгука, на себя, на весь мир. Беспомощность – сковывающая, как ледяные оковы, парализующая волю. И поверх всего – дикая, всепоглощающая неловкость. От того, что она здесь. В его убежище. В его одежде. Что он видел ее раздавленной, плачущей, дрожащей от страха. Что он знал...всю подноготную ее позора, включая Чонгука, его долги, его грязь, его наркотический смрад.

«Надо уходить. Сейчас же. Пока он не вышел. Пока не пришлось смотреть ему в глаза после... после всего. После его предложения убийства».

Лиён сорвалась с кровати, как ошпаренная. Ноги, ватные от адреналина и усталости, подкосились; она едва удержалась, схватившись за холодную, гладкую стойку шкафа. Сердце бешено колотилось, кровь гудела в ушах. Быстро, с дрожащими, не слушающимися пальцами, она сдернула огромную футболку, ощущая мгновенный холод на коже, и натянула свою вчерашнюю одежду – мятый, растянутый свитер, пропахший потом, страхом, де
пивом из «Пуэ» и уличной пылью; джинсы, на коленях которых въелась грязь с набережной, а на бедре – темное пятно от случайно пролитого кем-то кофе. Волосы, спутанные и жирные у корней, она с силой собрала в тугой, небрежный хвост, избегая встречи с собственным отражением в темном, как ночь, стекле шкафа. В полумраке она видела лишь бледный овал лица, глубокие тени под глазами – лицо призрака, а не человека. Нужно было выглядеть...хоть сколько-нибудь прилично. Хотя бы для видимости нормальности. Хотя бы для себя, чтобы не сойти с ума окончательно.

Она приложила ухо к двери своей комнаты. За ней – глухая, звенящая тишина. Нарушаемая лишь мерным, почти механическим тиканьем невидимых часов. Но сквозь нее, как ядовитая нить, пробивался слабый, едкий, горьковатый запах подгоревшего кофе. Сердце сжалось. Он уже там. Лиён сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять тремор в руках, и неслышно, как тень, призрак в собственном кошмаре, прошла по короткому, безликому коридору в гостиную.

Тэхен сидел за стеклянным столом, похожим на экспонат музея современного искусства или операционный стол. Перед ним стояла большая белая керамическая кружка, из которой поднимался скудный, быстро рассеивающийся пар. Он был одет в темные, безупречно отглаженные брюки, подчеркивающие длину ног, и простую серую футболку – точную копию той, что была на ней минуту назад. Его спина была прямой, как натянутая струна, военная выправка не оставляла сомнений. Но взгляд... Взгляд был устремлен в плотно занавешенное окно, но казалось, видел что-то далеко за его пределами, или, скорее, в глубинах собственного сознания.
Отстраненный. Погруженный в какую-то свою, неведомую и, вероятно, мрачную, пропасть. Он не обернулся, но медленно, с точностью хорошо смазанного механизма, повернул голову. Серые глаза, холодные и непроницаемые, как озерный лед в глухозимье, скользнули по ней. Не как по человеку, а как по объекту, требующему оценки. Они фиксировали каждую деталь: взъерошенные волосы, синеву под глазами, неестественную бледность кожи, напряженную линию плеч, складки на мятом свитере. Ничего не ускользало от этого безжалостного сканера.

– Проснулась, – констатировал он. Голос ровный, монотонный, лишенный интонаций, как голос автоматического объявления. Без приветствия. Без вопросов о самочувствии. Без намека на вчерашнюю ночь. – Присаживайся. Кофе есть. – Он слегка кивнул в сторону кухонной арки, едва заметное движение подбородка. – Конечно, я не умею готовить американо как ты. Результат взаимодействия дешевых зерен низкого качества и кипящей воды в примитивном устройстве. Что есть.

Лиён замерла у края стола, будто наткнулась на невидимую, электрически заряженную преграду. Сесть? Рядом? За этот холодный стеклянный стол? После вчерашних откровений, после его чудовищно спокойного предложения «ликвидации» Чонгука? Горло сжалось спазмом, пересохший ком мешал не только говорить, но и дышать. Воздух казался густым, пропитанным его стерильностью и ее собственным страхом.

– Ну... – она сглотнула, звук вышел хриплым, чужим. – Но мне все равно надо на смену. Скоро. Нельзя опаздывать. Штраф. Выговор. – Она добавила последние слова почти машинально, пытаясь найти рациональное оправдание своему бегству.

Тэхен не отвел взгляда. Его каменное лицо оставалось непроницаемым. Ни насмешки, ни давления, ни даже тени любопытства. Только привычная, угнетающая своей завершенностью сдержанность. Он изучал ее реакцию, как ученый изучает подопытного кролика в стрессовой ситуации.

– Могу заменить, – предложил он просто, с той же интонацией, с какой мог бы предложить вынести мусор или поменять перегоревшую лампочку. – Скажи Юми, что заболела. Грипп. Мигрень. Пищевое отравление. Что угодно. Ей неважна причина, важен факт отсутствия.

Лиён неожиданно фыркнула. Короткий, надломленный, но удивительно живой звук вырвался наружу, заставив ее саму вздрогнуть от неожиданности. Когда она в последний раз... издавала что-то похожее на смех? Месяцы назад? Годы? Звук был таким нелепым в этой стерильной тишине, что она тут же прикусила губу.

– Конечно, – выдохнула она, и тень улыбки, горькой, усталой, но все же улыбки, мелькнула на ее изможденном лице. – Клиентов станет больше из-за тебя. Девчонки со всего района, да и не только, сбегутся поглазеть на нового бариста-красавца. – Она посмотрела на его кружку с темной, почти непрозрачной жидкостью. – Но кофе будет... – она сделала паузу, ища слово, – видимо, ядреным, как твой взгляд, но пить его будет все равно, что глотать жидкую сажу.

Уголок рта Тэхена дрогнул. Не улыбка. Скорее, микроскопическое смещение лицевых мышц, едва заметная рябь на каменной поверхности. Но в его глазах, обычно ледяных и бездонных, на долю секунды промелькнуло что-то теплое, растапливающее вековой холод. Искра. Миг.

– Ничего, ничего, – пробормотал он, внезапно заинтересовавшись содержимым своей собственной кружки, будто впервые видя эту черную жижу. – Научусь. Ради... стратегического увеличения потока клиентов и, как следствие, прибыли заведения.

Этот его смущенный, почти неловкий ответ, эта попытка... поддержать ее шутку? Рассмешил Лиён еще сильнее. Она покачала головой, ощущая странное, совершенно незнакомое тепло, разливающееся где-то глубоко под ребрами. Оно было слабым, хрупким, но реальным. Как первый лучик солнца после долгой полярной ночи.

– Ладно, надо собираться, – сказала она, смелее подходя к арке, заглядывая на крошечную, стерильно-пустую кухоньку. Дешевая капельная кофеварка булькала чем-то, напоминающим отработанное машинное масло. Она взяла единственную другую чистую кружку – такую же белую, безликую, как все здесь.

Тэхен повернулся на стуле, чтобы видеть ее. Его взгляд скользнул по ее фигуре, освещенной серым, неопределенным светом из окна прихожей. Задержался на хрупкой линии шеи, на уязвимом изгибе запястья, выступавшем из рукава свитера, на усталом наклоне головы. В его взгляде не было пошлости, только...созерцание.

– Наслаждаюсь красотой, – сказал он тихо, но очень отчетливо. Голос был низким, чуть хрипловатым от утренней тишины или от чего-то еще. – Впервые за очень, очень долгое время. Возможно, слишком долгое.

Лиён почувствовала, как жар растекается от шеи к щекам, обжигая кожу. Она отвернулась, суетливо наливая себе кофе из капельницы. Жидкость была густой, черной, как сырая нефть, и пахла гарью, горечью и чем-то химически-кислым. Она сделала маленький, осторожный глоток – адский, обжигающий язык и горло, лишенный всяких оттенков вкуса, кроме примитивной горечи и терпкости. Как он сам. Прямой. Жесткий. Без полутонов. Но...согревающий изнутри. Тепло разлилось по холодному желудку.

– Ты льстишь, – пробормотала она, глядя в темную глубину кружки, избегая его взгляда. – И это ужасно. Невыносимо... сладко. И страшно. – Она добавила последнее слово почти шепотом.

Он ничего не ответил. Просто смотрел, как она осторожно пьет его отвратительный, но согревающий кофе, как будто наблюдал за редким, почти вымершим видом бабочки. Напряжение между ними, еще недавно леденящее, смертельное, сменилось странным, зыбким, но новым ощущением. Неловким, но лишенным вчерашнего всепоглощающего страха. Как будто они оба, израненные жизнью и собственными демонами, осторожные до паранойи, переступили черту какого-то временного, хрупкого перемирия. Мост через пропасть, сотканный из неловкости, странной шутки и глотка ужасного кофе.

Дорога до кафе прошла в тишине, но уже не давящей, не враждебной. Утренний воздух был свеж и резок, улицы почти пустынны, только мусоровозы грохотали в переулках. Лиён шла рядом с его негнущейся, подчеркнуто прямой фигурой, чувствуя необъяснимую...слабой тенью защищенности. Не как за каменной стеной, а как за скалой посреди бушующего моря, которое сегодня почему-то утихло. Его присутствие было твердым, незыблемым фактом, и в этой незыблемости была странная опора.

Юми, расставлявшая стулья перед открытием, уронила алюминиевый поднос с оглушительным грохотом, когда они вошли вместе. Ее глаза, и без того большие, округлились до размеров блюдец, метаясь с Лиён на Тэхена и обратно. На ее лице расцвела медленная, понимающая, откровенно любопытная ухмылка.

– Ооооооо, – протянула она, нарочито медленно поднимая поднос и притворно вытирая несуществующую пыль с ближайшего столика. – Какие гости ранние! И вме-е-е-сте! – Она растянула слово, делая на нем неприличное ударение. – Неужто американо затянулось до рассвета? Или... – она подмигнула Лиён так выразительно, что та почувствовала новый прилив жара к лицу, – это новый, эксклюзивный формат доставки? Красоту – прямиком к месту трудовых подвигов? Доставка с персональным охранником? – Она бросила многозначительный взгляд на Тэхена, который стоял неподвижно, как статуя, его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз, казалось, мелькнуло что-то похожее на...скрытое развлечение от этого спектакля?

Лиён почувствовала, как уши наливаются кровью.

– Юми, заткнись и включи кофемашину, – буркнула она, пробираясь за стойку, стараясь не смотреть на Тэхена. – Он просто...шел в одном направлении. Я в другом. Совпадение.

– Конечно, конечно, «совпадение», – запела Юми, явно не веря ни единому слову. Она игриво толкнула Лиён локтем. – Ну что, красавчик постояшка, тебе обычный эспрессо? Или сегодня закажешь что-то... особенное? – Она бросила еще один многозначительный взгляд на Лиён, которая уже судорожно загружала зерна в кофемолку, пытаясь укрыться за привычными действиями.

Тэхен сел на стул у стойки – место, казалось, уже стало его персональным постом наблюдения.

– Американо. Двойной. Если ваша магическая машина способна на такое сегодня, – сказал он сухо, но без привычной ледяной отстраненности. В его тоне была легкая, едва уловимая игра.

Лиён, стараясь не обращать внимания на хихиканье Юми и ее уморительные гримасы, приготовила кофе. Движения ее рук были точными, отработанными до автоматизма – ритуал работы стал якорем в море неловкости и навязчивого внимания. Она поставила перед ним большую белую керамическую чашку с дымящимся напитком.

– Вот, – сказала она тише, чем планировала, глядя ему прямо в глаза. – Американо. Двойной. И... – она сделала паузу, подбирая слова, – спасибо. За все. За вчерашнюю ночь. За комнату. За... – она запнулась, не зная, как назвать выключенный телефон и ту драгоценную тишину, что за ним последовала. – За тишину.

Тэхен взял чашку. Его пальцы – большие, сильные, с бледными шрамами у костяшек, напоминающими о какой-то другой, опасной жизни, – обхватили керамику. Он не пил сразу. Его взгляд, глубокий, проницающий, но уже без вчерашней хищной аналитической остроты, задержался на ее лице. В нем читалось...понимание? Решимость?

– Разгадаю загадку, – сказал он тихо, настолько тихо, что слова долетели только до нее, заглушая шум кофемолки и хихиканье Юми. Голос был низким, уверенным, как удар стали. – Клетку. И ключ. Не сомневайся.

Его слова прозвучали не как романтическое обещание, а как клятва воина. Обещание, данное перед битвой. Лиэн кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле снова стоял ком. Но на этот раз – не от страха. От чего-то другого, нового, еще неопознанного. От хрупкой, опасной надежды.

Смена прошла на удивление спокойно, почти мирно. Юми продолжала подкалывать, но уже беззлобно, видя, что Лиён не раздражается, а лишь отмахивается с тенью улыбки. Тэхен просидел за стойкой почти до самого обеда, пил свой американо (и еще один), иногда погружаясь в созерцание улицы за окном, иногда – в созерцание ее работы. Его присутствие, парадоксальным образом, не давило, а... стабилизировало. Как скала, о которую разбивается волна, но сегодня море было спокойным. Никаких происшествий. Только обычные клиенты – студенты с ноутбуками, усталые офисные работники, пара туристов, – знакомый шум кофемашины, шипение пара и гул разговоров, сливающийся в привычный белый шум жизни.

Лиён отработала все смены на своих работах – утреннюю и вечернюю – на автопилоте. Работа была отдушиной, механическим спасением от мыслей, которые роем вились в голове. О документах, спрятанных в альбоме. О доме, который уже не чувствовался домом. О бронированных ставнях напротив, за которыми скрывался этот загадочный, опасный сосед. О его обещании: «Клетка и ключ». Что он имел в виду? Клетка – Чонгук? Долги? Ее собственная жизнь? А ключ? Как он мог помочь? И какой ценой? Страх перед неизвестностью, перед глубиной его возможностей и мотивов, боролся с крошечным, но упрямым ростком надежды, пробившимся сквозь толстый слой асфальта отчаяния. Эта надежда была страшной. Она делала уязвимой.

Как всегда, глубокой ночью, вымотанная до предела, но не нашедшая покоя даже в усталости, она вернулась. К ее дому. Или к тому, что когда-то было домом, а теперь превратилось в поле битвы, в логово чудовища. Подъезд встретил ее знакомым, тошнотворным коктейлем запахов: пыль, вековая грязь в углах, гниющий мусор из переполненного бачка, едкая моча, запах старости и безнадежности. И новый, доминирующий оттенок – сладковато-химический, едкий запах. Он въелся в штукатурку стен, в линолеум на полу, висел в воздухе тяжелым маревом. Запах соли. Запах Чонгука. Запах его распада. Ключ с трудом, с противным скрежетом, провернулся в замке, будто сам сопротивлялся ее возвращению. Она толкнула дверь, замерла на пороге, втягивая в себя эту отраву.

Там ее встретила абсолютная, звенящая, гнетущая тишина. Не просто отсутствие звуков. Тишина после погрома. Тишина опустошения. Воздух был спертым, тяжелым, как вата, пропитанным чужим, дешевым, приторным парфюмом, перегаром, кислым потом, остатками еды и тем самым сладковато-едким, химически-металлическим шлейфом. Запах вчерашней оргии, похмелья и наркотического угара.

Лиён не включала свет. Лунный свет из окна гостиной (того самого, напротив балкона Тэхена) слабо, как прожектор тюремного надзирателя, освещал катастрофу. Знакомый хаос превратился в
сюрреалистическую свалку. Подушки для сна были сброшены, один – порван, из него клочьями торчал желтый, грязный поролон. На журнальном столике – пустые бутылки из-под самого дешевого виски, пластиковые бутылки из-под газировки с пригоревшими ложками в горлышках (характерный признак приготовления соли для инъекций или курения), пустые целлофановые пакетики с едкими остатками белого порошка, переполненная окурками пепельница – многие окурки были с ярко-розовыми, дешевыми отпечатками губ. Чужая помада. Чужие пальцы. Чужие следы смерти на ее территории.

Она зажмурилась, втягивая воздух ртом короткими, прерывистыми глотками, чтобы не стошнило прямо здесь, на пороге. Мерзкие картинки, нарисованные словами Тэхена и этим ядреным, физически ощутимым коктейлем запахов, всплывали перед глазами с пугающей четкостью. Потом двинулась. Быстро. Руководствуясь животным страхом и холодной, яростной решимостью. Цель была единственной и ясной.

Спальня. Шкаф. Верхняя полка. Завалена старыми коробками, ненужными тряпьем, воспоминаниями, которые не поднималась рука выбросить. Сердце колотилось, бешено, гулко, словно пытаясь вырваться из грудной клетки и убежать первым. Пальцы дрожали, цепляясь за пыльные поверхности, сбивая пару коробок вниз с глухим стуком. Она нащупала старый, облезлый альбом в потрескавшемся кожзаме – память о родителях, о тепле, о безопасности, которую Чонгук презирал как бесполезный хлам. Схватила его, с силой дернула. Открыла. Листы шуршали, пахнули пылью и стариной. И там, между страницами с нелепыми школьными фотографиями и пожелтевшими открытками, лежали бумаги. Свидетельство о государственной регистрации права собственности. Договор купли-продажи. Ее имя. Кровь и пот родителей. Ее кандалы и одновременно единственный спасательный плот в этом бушующем море дерьма.

Она судорожно выдернула все документы, скомкала их в тугую, твердую пачку и запихнула за пазуху, под свитер, прижав к животу. Грудь вздымалась от адреналина, рот наполнился кислой слюной, в глазах потемнело. Теперь – уйти. Быстро. Бесшумно. Пока...

И услышала шаги. В подъезде. Громкие, шаркающие, неуверенные, как у пьяного или очень больного человека. Мужской хриплый, прерывистый смех. Женский визгливый, искусственно-веселый, истеричный голос. Звяканье связки ключей, неумелое тыканье в замок. Ключ, вставляемый в скважину... ее замка. Металл скрежетал о металл с противным звуком.

Паника, острая, ледяная, парализующая все тело, пронзила Лиён. К двери – поздно! Бежать – некуда! Освещенная лунным светом комната не давала укрытия, превращая ее в мишень. Взгляд метнулся в панике. Шкаф! Большой, платяной шкаф в спальне! Единственное укрытие! Она рванула к нему, спотыкаясь о пустую бутылку из-под вискаря, едва не упав лицом в грязь. Распахнула одну створку, втиснулась в темноту, в смрад нафталина, пыли, старого пота и чего-то еще чужого, въевшегося в ткань. Вещи висели тяжело, пахли забвением. Захлопнула створку, оставив узкую, едва заметную щелочку. Прижала ладонь ко рту, закусив губу до крови, до боли, чтобы заглушить бешеный стук сердца, громыхавшего, как барабан в звенящей тишине. Она спряталась в шкафу и будет подглядывать в щелку. Стала пленником в собственном доме.

Дверь квартиры распахнулась с оглушительным грохотом, ударившись о стену и отскочив. Ввалились двое. Чонгук. И девушка. Молодая, искусственно яркая, как дешевая неоновая вывеска, в коротком, блестящем, ультрамини платье, кричащем даже в полумраке своей пошлостью. Она висела у него на шее, ее движения были резкими, дергаными, нескоординированными. Глаза в полумраке неестественно блестели, как у ночного зверька, зрачки – огромные, черные, почти поглотившие радужную оболочку, признак сильного наркотического опьянения (соль, стимуляторы). Она
трясла головой, почесывала шею, ее ноги подкашивались.

– Тут так темно, бяка! Включи светик, а? Свет! – заныла она, голос скрипучий, натянутый до предела, неестественно высокий. Она топнула ногой, как капризный ребенок.

– Заткнись, дура! – буркнул Чонгук, но беззлобно, его речь была замедленной, густой, слова сползали друг на друга, путались.

Он похлопал ее по заднице вялым, не попадающим точно жестом. Сам он выглядел крайне жутко: лицо одутловатое, землисто-серое, под глазами – глубокие, фиолетовые, ввалившиеся тени, как у покойника. Губы потрескались, в углах рта – засохшая пена. Он постоянно почесывал шею, руки, его пальцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, характерной для абстиненции или отходняка после стимуляторов. Он нащупал выключатель. Резкий, желтый, немилосердный свет люстры ударил по глазам Лиён, даже сквозь узкую щель шкафа. Она вжалась глубже в пахнущие нафталином и затхлостью вещи, стараясь стать невидимкой.

Комната предстала во всей своей омерзительной, сюрреалистической красе, но Чонгук, казалось, не замечал этого ада. Он притянул девушку к себе грубо, почти падая на нее, его движения были нескоординированными, как у марионетки.

– Ну что, красотка, продолжим праздник? – прохрипел он, дыхание с хрипом и свистом вырывалось из его груди. В глазах горел тусклый, больной, лихорадочный огонек эйфории, быстро сменяющийся пустотой. – У меня еще припасено... шикарного дерьма... кайфанем... – Его слова были неразборчивы.

– Ой, Чонгук-а, ты такой шустрый! Зажигалочка! – захихикала девушка, ее смех был резким, истеричным, ненастоящим. Она не сопротивлялась, ее тело извивалось под его дрожащими руками, как у угря, но движения были лишены грации, только животные судороги.

Они начали целоваться. Не страстно, а грязно и жадно. По-животному, с оттенком отчаяния. С причмокиваниями, хлюпающими звуками, прерывистыми стонами, больше похожими на всхлипы. Его руки, дрожащие, липкие от пота, лезли под ее платье, сдирая его с плеч. Ее пальцы, с обкусанными до мяса ногтями, запутались в его жирных, немытых волосах. Лиён смотрела, завороженная ужасом и глубоким, физиологическим отвращением. Это была...чистая деградация. Унизительное, пошлое шоу на руинах ее жизни. На могиле памяти о родителях, о тепле, о доме. Горечь, едкая, как концентрированная желчь, подступила к горлу. Ее тошнило.

Они раздевались. Блестящее платье соскользнуло на грязный пол, как сброшенная шкура. Чонгук стащил свою грязную, пропахшую потом и химией футболку, обнажив исхудавшую, почти кахектичную грудь, ребра, резко выпирающие под серой, нездоровой кожей. На сгибах локтей, на предплечьях виднелись старые, синюшные следы от уколов, как дорожная карта ада, и новые, красные, воспаленные точки, гноящиеся ранки. Они сползли на диван, с грохотом опрокинув пустую бутылку. Скрип половиц, чавкающие звуки поцелуев, хриплое, прерывистое, хлюпающее дыхание Чонгука, визгливые, фальшивые возгласы девушки – все слилось в омерзительную, бессмысленную какофонию распада.

Лиён сидела в пыльном, темном шкафу,
стиснув зубы так, что челюсти свела мучительная судорога. Одна рука сжимала в кармане пачку документов – свой хлипкий, бумажный спасательный круг. Другая была прижата ко рту, чтобы не вырвался стон, крик или рвота. Она смотрела в щель не на них, этих двух жалких, дергающихся в агонии марионеток химии, а на сияющий экран брошенного на пол телефона Чонгука. Он вибрировал от звонка, подпрыгивая на грязном линолеуме. Имя на экране было незнакомым. Но это был звонок из его мира. Мира долгов, которые он свалил на нее. Мира пошлости и грязи. Мира химического кайфа, за который платят кровью и предательством. Мира, который окончательно поглотил и изуродовал ее дом. А она была пленницей в шкафу, свидетельницей агонии всего, что ей было дорого, и всего, что она ненавидела. Документы под свитером жгли кожу, как клеймо позора. Клетка захлопнулась с оглушительным звоном. Ключ был где-то там, в грязи, в крови, в этом наркотическом кошмаре. И она не знала, кто и когда сможет его поднять.