Одержимый [РЕДАКЦИЯ]

меня вырвался короткий, сухой вдох.
— Конкурс. Полтора года назад. В честь Лермонтова... Ты участвовала?

— Да, — кивнула она. — Я тогда читала «Молитву». А ты...

— Я занял первое. Ты — второе.
Я уже не мог оторвать взгляда.
— У тебя тогда была аллергия. На мяту. Глаза текли, ты едва дышала... Я дал тебе таблетки.

Она моргнула.
— Да. Я даже не знала, кто ты. Но... ты вытер мне лицо своим платком. И потом просто исчез.

Я кивнул.
— Я помнил только это. Глаза. Имя. Всё.
— А я не знала, что ты... — она запнулась

— Ты была со мной всё это время. Училась рядом.
Я не знал, смеяться мне или кричать.

— Почему ты ничего не сказала?

— А ты? — её голос дрогнул. — Почему ты не узнал меня?

Я шагнул назад.
— Потому что я помнил только слёзы.

Даня стоял в углу, ошеломлённый, как будто смотрел на воссоединение из старого фильма.
Я обернулся к нему.
— Выйди.

Он молча кивнул и ушёл, прикрыв за собой дверь.

Остались только мы.

Тишина.

Я стоял посреди палаты, чувствуя, как внутри что-то разрывается.
Столько времени я хранил этот образ — измотанную, тонкую фигуру на сцене, глаза, полные слёз, дрожащие пальцы, как у фарфоровой куклы. Я вытирал ей лицо своим платком, вложил таблетки в ладонь и... исчез.
Я считал это чем-то почти святым.
Легендой.

А теперь она стояла передо мной. Марианна.
Мария.

— Знаешь, что самое странное? — сказал я хрипло. — Я столько раз пытался вспомнить тебя. Воображал голос. Манеру говорить. Представлял, какой ты могла быть. Мягкой. Тихой. Отстранённой.
Он усмехнулся — коротко, криво.
— Но всё это время ты была рядом. И ты оказалась... совсем другой.

Она молчала, будто боялась, что любое слово разрушит то немногое, что между нами ещё осталось.

— Ты — это ты. Сильная, наглая, с характером. Ты плевать хотела на правила, ты мешала мне в школе, ты устраивала сцены, ты... — я сорвался на тихий смех. — Ты меня бесила.

Она чуть опустила взгляд.

— Но при этом... — я замолчал, глядя ей прямо в глаза. — Это всё равно была ты. Те глаза.

Мария прошептала:
— Я тоже тебя помнила. Но только как того, кто дал мне таблетки. Тогда, на сцене. Я не знала, кто ты такой. А потом... всё пошло по-другому. Ты стал для меня кем-то... совсем другим.

— Ты думала, что я монстр? — тихо спросил я.

— Нет. Хуже. — Она вскинула глаза. — Я думала, что ты просто пустой. Без чувств.

Больно. Но, возможно, справедливо.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила.

— А теперь? — спросил я.

— А теперь ты путаешь меня.
Она выдохнула, словно наконец сбросила тяжесть. — Я ненавидела тебя. Боялась. А теперь... просто не понимаю.

Мы стояли так близко, что я мог бы коснуться её руки.
Но не сделал этого.

Я посмотрел на неё. Внимательно.
И понял.

Что-то сломалось.
Эта магия — та иллюзорная, пульсирующая, трепетная — исчезла. Потому что теперь я видел не мечту, а человека. Живого. Больного. Яркого. Реального.
И это меня пугало.

Я резко развернулся.
— Всё. Достаточно.

Она вздрогнула.

— Влад...

— Ты теперь всё знаешь. Я — тоже.
Мои шаги по палате гулко отдавались в стенах.

— Ты права, Мария. Я пустой. Без чувств. Не жди от меня ничего другого.

— Зачем ты тогда помогал мне?

Я остановился у двери. Не обернулся.

— Потому что никто, кроме меня, не имеет права тебя ломать.
И вышел.