Глава 2
Тишина в квартире Бан Чана была особого рода — густая, натянутая, как струна перед срывом. Её не нарушали ни звуки с улицы, ни шум холодильника. Её нарушало только нервное пощёлкивание зажигалки в руках Чанбина и тяжёлое, размеренное дыхание самого Чана.
Студия, которую Бан Чан арендовал в полуподвале жилого дома, служила ему всем: рабочим кабинетом, спальней, пристанищем для потерянных душ, которых он по неясному даже ему самому чувству вины собирал вокруг себя. Сейчас здесь пахло кофе, перегоревшими микросхемами и напряжением.
Чанбин сидел на старом кожаном диване, втоптанном в пол тысячами ночных бдений, и смотрел в стену, где на звукопоглощающих панелях висели гитары, как распятые птицы. Он пришёл сюда не сам — его, по сути, привели. После той ночи у реки он два дня не появлялся ни в школе, ни здесь. Бан Чан нашёл его в гараже, где тот с тупой яростью пытался снять глушитель с «Ямахи», будто в её рычании скрывался ответ на все вопросы.
— Говори, — сказал Бан Чан. Он стоял у стола, заваленного ноутбуками и листами с нотами, его широкие плечи были ссутулены под тяжестью невидимого груза. Он не кричал. Его тихий, низкий голос был опаснее любого крика.
— Что говорить? — Чанбин щёлкнул зажигалкой вновь, наблюдая за танцем пламени. — Что ты хочешь услышать? Что я прогуливаю? Ты мне не отец, Чан.
— Но я отвечаю за тебя перед тем учителем, который, оказывается, видел тебя живым последний раз, — Чан ударил кулаком по столу, зазвенела чашка. — Ким Сынмин. Он звонил. Вежливо, не жалуясь. Спрашивал, всё ли у тебя в порядке. Как ты думаешь, что я должен был ему ответить?
При упоминании этого имени Чанбин вздрогнул. Пламя опалило ему пальцы, он с проклятием отшвырнул зажигалку.
— А что ему надо? Я ему что, должен?
— Он проявляет участие, чёрт возьми! — Чан провёл рукой по лицу, и в этот момент он выглядел не на двадцать семь, а на все сорок. — Большинство учителей уже давно бы списали тебя со счетов, открестились, как от прокажённого. А этот… он звонит. Переживает. И я вижу, что после его звонка ты ходишь как пришибленный. Что случилось?
Случилось. Это слово зависло в воздухе. Что случилось? Встретил своего демона в лице учителя истории? Узнал, что у того, кто учит про давно умерших королей, руки в масле и, возможно, в чём-то похуже? Что кто-то проговорился о холодной воде и не успевшем выбраться парне так, будто эти слова выжигали ему душу каждый день?
— Ничего не случилось, — проскрипел Чанбин, вставая. Его тело, привыкшее к действию, требовало драки, удара, боли — чего угодно, лишь бы не этот разговор. — Он просто… лезет не в своё дело. Я разберусь.
— Как разберёшься? — Чан перехватил его у двери, поставив ладонь на косяк. Его глаза, обычно усталые и добрые, были жёсткими. — Нахамишь? Устроишь сцену? Он не из тех, кого испугает твоё рычание, Чанбин. Я это почувствовал даже по голосу. В нём что-то есть… что-то сломанное и заново собранное, но не до конца. Опасно близкое.
— Ты чего его защищаешь? — Чанбин засмеялся, и смех вышел горьким, как полынь. — Влюбился? Или он тебе заплатил?
Удар пришёл неожиданно. Не кулаком — открытой ладонью по столу, с таким грохотом, что задребезжали все струны на гитарах.
— Хватит! — рванулся Чан. В его голосе впервые зазвучала неподдельная, чистая ярость. — Я устал, понимаешь? Устал от твоего саморазрушения! Устал вытаскивать тебя из передряг, устал слушать твои оправдания! Я не защищаю его. Я пытаюсь защитить тебя от тебя самого! Он видит в тебе что-то. Может, то же, что видел я, когда подобрал тебя в том подворотне три года назад. И мне страшно, что если ты его сейчас оттолкнёшь, то следующей остановкой будет либо больница, либо морг. Понял?
Они стояли, тяжело дыша, почти лоб в лоб. В глазах Чана стояла та самая боль, которую Чанбин всегда боялся видеть — боль человека, который слишком много взял на себя и боится не удержать.
Чанбин отвёл взгляд первым. Он не выдержал этого. Он вывернулся и вышел, хлопнув дверью, но на сей раз без прежней ярости. Словно все силы ушли в тот короткий диалог.
---
Урок истории в 11-Б был похож на ритуал самоистязания. Для Чанбина — точно. Он сидел на последней парте, вжавшись в стену, и чувствовал, как каждый нерв на его теле натянут до предела. Он не смотрел на Сынмина. Он изучал трещину на парте, следы от лезвия, чьи-то выцарапанные признания в вечной любви. Всё, что угодно, только не того человека у доски.
Ким Сынмин вёл урок о послевоенной Корее, о времени тяжёлых решений и сломанных судеб. Его голос был ровным, педагогичным, но сегодня в нём проскальзывала какая-то новая, металлическая нотка. Он не смотрел на Чанбина. Вообще. Будто того не существовало. И это бесило ещё сильнее, чем тот пронзительный взгляд у реки.
Когда прозвенел звонок и класс взорвался грохотом отодвигаемых стульев, Чанбин остался сидеть. Он ждал, пока последний ученик не скроется за дверью. Потом поднял голову.
Сынмин спокойно собирал свои вещи в кожаную папку, протирал очки.
— Со Чанбин, — сказал он, не глядя. — Если у тебя есть вопросы по теме, я свободен после седьмого урока.
— У меня вопросы не по теме, — прошипел Чанбин, поднимаясь. Он подошёл к кафедре, упираясь руками в холодное дерево. — Зачем ты позвонил Бан Чану?
Сынмин наконец посмотрел на него. Его глаза за стёклами очков были непроницаемыми.
— Я был обеспокоен. Ты не вышел на связь.
— Я тебе ничего не должен! Ты мне не отец и даже не друг! Ты — учитель. И точка. Забудь то, что видел.
— Видел я мальчишку на грани срыва, — тихо, но отчётливо произнёс Сынмин. Он закрыл папку. — А учитель я или нет — это не имеет значения, когда кто-то стоит на краю. Или ты думаешь, моя ответственность кончается за порогом школы?
— Твоя ответственность — не лезть в мою жизнь! — Чанбин ударил кулаком по кафедре. Дерево глухо стукнуло. — У тебя свои тараканы, судя по всему, немелкие. Разберись с ними! Не прикидывайся святым, который спустился с небес, чтобы спасти грешника! Я видел твоё лицо той ночью. Ты не спаситель. Ты такой же, как я. Только трус, который спрятался за указку и галстук.
Он ожидал вспышки. Ожидал, что сорвёт с этого каменного лица маску. Но Сынмин лишь слегка побледнел. Его пальцы сжали папку так, что костяшки побелели.
— Возможно, ты прав, — произнёс он ледяным тоном, в котором вдруг зазвучала та самая опасность, о которой говорил Бан Чан. — Возможно, я трус. Но я хотя бы научился не направлять свою боль на окружающих. Я не ломаю мебель и не бросаю телефоны в лужи, когда мне страшно. И да, у меня есть «тараканы». И один из них — это навязчивое желание не допустить, чтобы кто-то ещё совершил ту же ошибку, что и я. Чтобы кто-то ещё сломал себе шею, пытаясь убежать. Это эгоистично, да. Но это лучше, чем твоё саморазрушительное великомученичество.
Он сделал шаг навстречу, и теперь они были разделены только кафедрой. Чанбин почувствовал запах — не одеколона, а кожи, бензина и чего-то горького, вроде полыни. Запах человека, который не врет.
— Ты боишься, — сказал Сынмин, и это уже не было вопросом. — Боишься, что кто-то увидит тебя настоящего. Боишься, что если перестанешь злиться, то от тебя ничего не останется. Это знакомо. И знаешь что? Это пройдёт. Но только если перестанешь бежать. Или ты хочешь, как тот парень из истории, закончить в ледяной воде, потому что не рассчитал поворот?
— Заткнись, — выдохнул Чанбин, но в его голосе не было силы. Была лишь бездонная усталость. — Просто заткнись.
— Нет, — холодно ответил Сынмин. — Ты требовал от меня правды? Вот она. Ты — ходячая бомба. И ты взорвёшься, утянув за собой тех, кому до тебя ещё есть дело. Бан Чан, например. Он измотан до предела, пытаясь залатать дыры, которые ты пробиваешь в жизни каждый день. А ты ведёшь себя как избалованный щенок, который кусает руку, его кормящую.
Это было слишком. Чанбин рванулся вперёд, схватив Сынмина за грудки рубашки. Ткань натянулась, лопнула пуговица, со звоном покатившись по полу.
— Не смей говорить о нём! — рычал он, тряся учителя. — Ты ничего не знаешь!
Сынмин не сопротивлялся. Он позволил себя трясти, его очки съехали на нос, но взгляд оставался жёстким и ясным.
— Я знаю больше, чем ты думаешь. Я знаю цену потери. И вижу, как ты методично уничтожаешь всё, что у тебя есть. Продолжай в том же духе. Скоро останешься один. И тогда не понадобятся ни мотоцикл, ни гонки. Потому что бежать будет уже не от кого и некуда.
Чанбин замер. Его руки разжались. Он отступил на шаг, задыхаясь, будто только что пробежал спринт. Он смотрел на этого человека — с помятой рубашкой, сползшими очками, с лицом, на котором горели два пятна румянца от гнева или от стыда — и не видел больше ни учителя, ни гонщика. Он видел зеркало. Кривое, треснувшее, но зеркало.
— Пошёл ты, — хрипло сказал Чанбин, но это уже не было проклятием. Это было признанием поражения.
Он развернулся и пошёл к выходу. Его ноги были ватными.
— Кабинет психолога — на втором этаже, комната 215, — бросил ему вдогонку Сынмин, поправляя очки и пытаясь привести в порядок рубашку. Его голос снова стал ровным, учительским, но в нём дрожала едва уловимая дрожь. — Она не задаёт глупых вопросов. И умеет слушать.
Чанбин не обернулся. Он вышел в пустой коридор, где пахло мелом и старым деревом, прислонился лбом к холодному стеклу окна и зажмурился. В ушах гудело. В груди была пустота, которую раньше заполняла злость. А теперь злость куда-то ушла, оставив после себя только ледяной, тошный страх.
И самое ужасное — он не знал, кого боялся больше: этого странного, разбитого учителя, который видел его насквозь, или самого себя, потому что в словах Сынмина не было лжи. Была лишь невыносимая, режущая правда.
---
Ким Сынмин остался в пустом кабинете. Он подошёл к окну и увидел внизу, у школьных ворот, фигуру в чёрной кожанке, которая неподвижно стояла, уставившись в землю. Он сжал руку в кулак, чувствуя, как дрожь, наконец, накрывает его с головой. Дрожь не от страха, а от бессильной ярости. На себя. На ситуацию. На этого мальчишку, в котором он видел все свои старые, не зажившие раны.
Он сорвал очки, протёр лицо ладонями. Он переступил все возможные границы. Он позволил эмоциям взять верх. Он почти подрался с учеником. Это был конец. Конец карьеры, конец всему, что он так старательно выстраивал семь долгих лет.
Но когда он снова посмотрел в окно, Чанбин уже уходил, сгорбившись, похудевший за эти пару дней, как после тяжёлой болезни. И Сынмин понял, что даже если завтра его вышвырнут из школы, он не сможет пожалеть о сказанном. Потому что впервые за эти семь лет он не играл роль. Он был собой. Сломанным, злым, напуганным, но собой.
Он достал из кармана тот самый старый ключ, потрёл его большим пальцем. Прошлое не отпускает. Оно просто принимает новые формы. И, возможно, его нынешняя форма — это взъерошенный, яростный пацан с глазами затравленного волка, который сейчас идёт по улице, не зная, куда идти.
Сынмин вздохнул, надел очки, поправил воротник. Ему нужно было написать заявление об уходе. Первым. Пока не пришли вопросы от директора. Но прежде чем сесть за компьютер, он посмотрел на номер в телефоне — тот, что дал ему Бан Чан. И отправил короткое сообщение:
«Он только что ушёл. Будьте к нему внимательны. И простите мне мою непрофессиональность».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Спасибо. И вам не нужно извиняться. Иногда стены нужно ломать. Даже если все вокруг кричат о сохранности фасада».
Сынмин усмехнулся — сухо, безрадостно. Фасад был разрушен вдребезги. Оставалось смотреть, что скрывалось за ним. И кого это обломки придавят в итоге.