Название части
Он выглядит разбитым. Разбитым морально. В глазах ничего, кроме обиды, тупой боли, немой злости. Ладони сжаты в кулаки, кажется, ещё немного и Дазай не выдержит, сорвётся со своего барного стула в кухне и выбежит из квартиры к чёрту. Перед ним стоит полупустая бутылка из-под виски, бокал даже не пригодился, к тому же чёрту полетел и лёд. Алкоголь же должен успокаивать? Тогда почему в этот раз не помогло? Да и вообще, когда это он всерьёз помогал? Дазай тяжело выдыхает, откидывает чёлку со лба, задерживая на голове руку. Совсем не приятный скрежет уже достал детектива, хотелось бы, конечно, вскричать от болезненного ощущения на сердце, но Дазай молча разворачивается на стуле лицом к большому панорамному окну. Неужели это отчаяние? Именно оно. У такого, как Дазай Осаму? Но ведь он тоже человек, пусть и скрывает свою человечность под многими фальшивками. Взгляд не мечется, он смотрит в одну точку, пытается унять себя, но не выходит. Закатное солнце не кажется красивым, как это бывает обычно; оно видится ярко-алым, цвета крови, цвета страсти и горечи. Обычно... Обычно вечерами он приходил в квартиру, а его уже ждала в душе обнажённая бестия, и плюнув на усталость и голод, Осаму, почти мурлыкая от предвкушения, сбрасывал одежду, тихо, аккуратно пробираясь в ванную комнату. Они ненавидели друг друга обоюдно только днём, а ночью позволяли вырваться наружу неадекватной страсти, любви. Их странной любви. Чувства, перемешанные с полусотней разбитых тарелок, с разорванными рубашками, со сломанной мебелью, со скандалами, истериками в той же ванной комнате, с долгими извинениями или дальнейшими оскорблениями. С утренним кофе. Всё как надо: с молоком, но без сахара. С незаправленной постелью из-за спешки, с разбросанными с ночи шмотками, которые Дазай буквально швырял в стиральную машинку и бежал после в агентство. Она часто плакала, но не говорила об этом Осаму, лишь наносила больше пудры на покрасневшие щёки, иногда надевала дурацкие очки, однако Дазай всё видел, замечал... Не только, Дазай Осаму научился понимать. Понимать, когда нужно остановиться, когда продолжить; когда её истерика стала граничить с некоей катастрофой, а когда она просто выпендривалась; когда ему лучше было не подходить к ней, а когда самое нужно для неё — это его объятия и поцелуй в лоб. Они ненавидели друг друга обоюдно только днём, потому что ночью были самыми настоящими. Самыми неподходящими друг другу людьми.
И только поэтому...
Вот-вот и затрясутся руки ещё сильнее прежнего, а головная боль практически не ощутима под гнётом дурацких дум. Дазай мысленно считает цифры, но это снова не помогает. К чёрту! Ничто бы не помогло ему сейчас! Признаться, вертится только один вопрос в голове, и ответ на него Осаму старательно отбрасывает, ищет альтернативу, компромисс, что угодно, но не правду, которую он уже знает, которую он уже услышал, только зайдя в квартиру, и даже увидел собственными глазами, но смолчал, замерев. Ведь он обдолбанный мазохист, впрочем, таким он только хочет казаться. Или же эта роль слилась с настоящим детективом так быстро, что найти правду и ложь не представляется возможным. Он не всегда таким был... Не всегда старался так, как делал это последние годы. Не пытался угодить кому-то в отношениях. О, Всевышний, что сделалось с этим гением человеческой психологии? Что с ним сделала она? Эта тупая и бесконечно сложная жизнь! Теперь он молча убивается, теперь он смиренно ждёт! Как какой-то дешёвый преданный пёс! Как будто его приручили, сделали мягким, домашним... Будто он уже привык быть таким... таким... неплохим. Не заходить в бордели, не заигрывать с каждой встречной, не проводить все ночи напролёт в барах... И ведь даже несколько последних месяцев он и не задумывался о смерти! Это совсем не Дазай. Не тот Дазай Осаму. В его жизни не было места прошлым удовольствиям, но почему? Потому что в квартирке вечером его дожидалась особа, желающая именно этого Дазая. Честного в отношениях, ласкового и нежного, когда ей плохо, страстного в постели — не жестокого, не гения, не такого Осаму, каким он являлся для неё утром и днём. Их лояльности и принадлежности к разным организациям совершенно не при чём! Всё дело в Дазае и в ней. В их привычке быть неподходящими друг другу...
И вскоре... и все жё!
Дазай скидывает с плеч плащ, наконец, разувается, снимает жилетку и аксессуар. Всё делает, как можно тише, то ли для того, чтобы продолжить слышать нечто омерзительное для него самого, то ли для того, чтобы не быть обнаруженным в своей же квартире. Его движения до ужаса плавные, спокойные, однако руки! После смерти Оды Сакуноске, тряслись ли его руки когда-нибудь так же сильно? Слезы не наворачиваются, ком не стоит в горле, ведь Осаму ожидал подобного, уже давно ожидал. Он знает себя, знает её, их характеры и принципы, но даже так в сердце болью отдаётся каждый громкий, пропитанный удовольствием стон. Он снова берётся за бутылку, проходит в гостиную и мягко садится на диван. Они покупали этот самый диван с великим скандалом. Ей хотелось кожаный, ему — тканевый. Она думала о практичности в быту, а он о том, где будет удобнее её раздеть и обласкать. Она сломала торшер, а он разорвал её последнюю белоснежную рубашку, под крики и оскорбления уводя в спальню. В итоге Осаму сидит на тканевом, чёрном диване, а напротив него чёрное небольшое, кожаное кресло. Однако торшер новый так и не появился в гостиной...
Дазай странный, нет, он полностью ненормальный, раз продолжает делать то, что начал. То есть молча слушать. В кухне слышимость была хуже, а вот на диване в самый раз. В самый раз для того, чтобы уничтожить свою душу до конца, превратить в прах от внутреннего изнеможения, а потом попытаться собраться по частям. Он делал это часто, но без такого болезненного ощущения. Раньше? Да, ранее Осаму собирался по частям вновь и вновь после того, как она с грохотом покидала их квартиру под вечер, но ночью они снова были друг у друга, такие же порочные, такие же дурные...
Ещё один протяжный стон эхом отдаётся по квартире, отскакивает от стенок и прилетает прямо к Осаму. Дазай знает, в каких именно моментах она так кричит, знает, что кульминация вот-вот прибудет, знает. Знает! Знает! Знает! Он всё прекрасно помнит! Всё до мелочей, пусть и кажется болваном, сидящим смирно, пока его девушка занимается сексом с другим. Он запомнил их знакомство, запомнил каждый её вздох, все её привычки, её улыбающееся лицо, красные от слёз щёки, её хитрый взгляд, ошалелую её саму в постели! Чёрт подери, какого дьявола Дазай продолжает сидеть на диване, мирно попивая с горла виски?! Игнорирует щемящую боль, игнорирует свои дрожащие конечности, бешеную улыбку на лице и страшную мысль, закравшуюся в голову. Всего одну чудовищную идею Дазай не может от себя отогнать. Всего одну, но она точно станет катастрофой. Не ошибкой, не сожалением, а началом апокалипсиса.
Сколько он уже сидит? Полчаса? Час? Больше?
— Кажется, хватит. — расстановочно произносит он, не сдерживая леденящего сердце смешка.
Осаму поднимается с дивана медленно, словно растягивает момент, словно ещё в раздумьях. Но он точно не может передумать! Одасаку никогда не учил его прощать. Он никогда не говорил, что измены могут быть прощены! А эта страшная мысль? Говорил ли Одасаку, что будет так неприятно? Говорил ли, что от убийственной затеи, безоговорочно, следует отказаться? Да ни черта подобного ему никто не говорил! Не скажет! И даже не попытается, ведь все знают: они ненавидят друг друга взаимно, — но никто не знает, какими чувствами наполняется их квартирка по ночам. Никто не знает, как старательно Дазай может готовить кофе, никто не знает, как она напряжённо готовит ему ужин, боясь облажаться.
Дазай идёт в кухню, чуть не вприпрыжку. Сердце бешено колотиться, ведь это будет его первый раз за долгие годы! Возвращается он в гостиную с уже принятым решением, с той же страшной улыбкой и с вконец опустевшими глазами. Руки больше почему-то не дрожат. Только слегка дергается глаз, но это определённо нервное, а не волнительное. Сомнений больше нет. Как и желания слышать. Теперь он не тихо приоткрывает дверь в спальню, а с грохотом сбивает её с петель. Он не медлит и секунды, хотя предполагал иначе. Но видеть её такой под кем-то — невыносимо. Это только больше сводит с ума! Её испуганные глаза, её восхитительно нежное тело: эти ручки, ножки, груди, её аккуратные ушки, тонкая талия, её яркие волосы, которые так приятно сжимать в кулаке! Она выглядит ошарашенной, но стыдно ли ей? Дазай не знает. Сейчас он не пытается её понять, а просто вонзает в мужчину кухонный прибор, разумеется, задевая сердце, под ошалелые взгляды сбрасывает любовника на пол, не заботясь, как он упадёт. Обезумившими глазами пристально смотрит на Чую, а после...
— Что ты делаешь?! — громкий визг не разбудит соседей, а последующее кряхтение не помешает Дазаю насладиться его последним делом. Его любимой, самой ласковой катастрофой.
***
Примечания:
Спасибо за прочтение фика. Пишите свои комментарии/отзывы, я очень-очень их жду.
Знакома песня Jaymes Young - I'll be good ? Прослушайте её, она меня вдохновляла долгие недели, даже месяцы.