Глава 4. Голод
Клубничный поцелуй: Запахи альфы
Глава 4. Голод
Мир за стенами лофта не исчез. Он напоминал о себе гулом машин, отдалёнными криками, звонками на заблокированные номера. Томми редко выходил. Когда выходил — возвращался с запахом чужих альф, бетона и иногда — едва уловимым — крови. Он тщательно смывал его в душе, прежде чем прикоснуться к Мише.
Но один голод нельзя было утолить душем.
Он проявился ночью. Не в страсти. Страсть была понятна, прямолинейна. Это было иное. Томми лежал, прижавшись к Мише сзади, лицом в его шею, и дышал. Но это было не дыхание. Это было… втягивание. Глубокое, медленное, почти болезненное в своей интенсивности. Он вбирал в себя его запах — клубнику, траву, сладкую кожу — как утопающий глотки воздуха.
— Томми? — сонно пробормотал Миша.
—Спокойной ночи, — тут же ответил Томми, но его голос был напряжённым, сдавленным. Его рука, обнимающая Мишу за талию, слегка дрожала.
Миша понял. Это был не секс. Это была потребность. Жажда подтверждения, что его омега здесь, в безопасности, принадлежит ему, дышит, живёт. Альфийский инстинкт, доведённый до абсолюта травмой, страхом потери. Он перевернулся, лицом к лицу в темноте.
— Томми, — сказал он тихо, но твёрдо. — Посмотри на меня.
Томми открыл глаза. В них светилось что-то дикое, голодное, почти пугающее. Он смотрел на Мишу не как на возлюбленного, а как на источник жизни.
—Я не могу… — он сглотнул. — Когда я не чувствую твой запах… когда мы на расстоянии… внутри всё сжимается. Становится холодно и пусто. Как будто меня лишили лёгкого.
— Это потому, что ты боишься, что я исчезну, — сказал Миша, касаясь его щеки.
—Знаю, — прошептал Томми. — Разумом знаю. Но здесь… — он схватил руку Миши и прижал к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Здесь — не знает. Здесь только голод. Жажда. И страх.
Миша придвинулся ближе, пока их лбы не соприкоснулись. Он закрыл глаза и сделал то же самое — глубоко вдохнул знакомый запах вишни и дыма. Но не с жадностью, а с намерением.
—Чувствуешь? — прошептал он. — Я здесь. Я дышу. Я никуда не ухожу. Мой запах — не единственное доказательство. Вот моё сердце. Вот моё дыхание. Вот моя рука. Мы здесь. Вместе. И ты можешь дышать.
Он начал дышать ровно, глубоко, задавая ритм. Вдох. Выдох. Томми сначала сопротивлялся, его собственное дыхание было сбитым. Но постепенно, глядя в спокойные глаза Миши, слушая его ровный голос, он начал подстраиваться. Их груди поднимались и опускались синхронно. Запахи смешивались не в борьбе, а в медленном, глубоком танце.
— Это новый договор, — сказал Миша, не прерывая дыхания. — Когда накатит голод… не хватай. Не впитывай. Дыши. Со мной. И помни: я уйду, только если сам захочешь меня отпустить. А ты не захочешь. Потому что мы — одна экосистема теперь. Твой дым нужен моей траве. А моя сладость — твоей вишне.
Томми закрыл глаза. Слёзы, жгучие и стыдные, просочились сквозь ресницы. Он не мог говорить. Он просто кивнул, прижимаясь лбом к его лбу, и продолжал дышать. Вместе. В такт.
Их объятия ослабли, но не из-за ослабления чувств. Из-за исчезновения той панической хватки. Теперь они просто лежали, сплетённые, дыша одним воздухом, деля одно пространство. Голод не исчез. Он всегда будет частью Томми. Но теперь он знал способ его утолить, который не душил, а соединял.
Перед рассветом, когда Миша уже дремал, Томми прошептал в его волосы то, что не мог сказать при свете дня:
—Ты не просто моя. Ты — мой глоток воздуха в мире, где всё отравлено. Прости за мой голод.
И Миша,уже почти во сне, пробормотал в ответ:
—Ничего. Я тоже голоден. Только по-другому. По-своему.
И это было правдой. Его голод был тише, но глубже. Голод по доверию без страха, по близости без клетки. И в этой тихой комнате, в синхронности их дыхания, он чувствовал, как и его голод начинает утоляться.