Вкус спасения

Клубничный поцелуй: Запахи альфы

Глава 1. Аромат ссоры

Воздух в лофте был густым, как забродивший сироп, и горьким от невысказанных слов. Томми, альфа, чей естественный запах — смесь спелой вишни и холодного дыма с выгоревшего поля, — стоял спиной к комнате. Его широкие плечи, обычно столь уверенные, сейчас были напряжены до дрожи. Кулаки сжимались и разжимались в такт яростному стуку собственного сердца.

За его спиной, на краю разодранного дивана, сидел Миша. Омега. Его тонкий, нежный аромат дикой лесной клубники и свежескошенной травы сейчас отдавал едкой кислотой страха и глухой, удушающей обидой. Он теребил рукав своего огромного свитера, пряча в складках ткани дрожащие пальцы.

— Ты никогда не слушаешь! — вырвалось у Томми, его голос, обычно бархатный и уверенный, сейчас был грубым, как ржавая наждачная бумага. Он не оборачивался. Боялся. Боялся, что увидит в глазах Миши то, что разобьёт его окончательно — разочарование. Или, что хуже, страх перед ним самим.

— А ты никогда не объясняешь! — парировал Миша, и его голосок, всегда такой мелодичный, дрогнул, надломился на высокой ноте. — Ты просто командуешь! Приказываешь! «Не выходи». «Не говори с ним». «Сиди здесь». Я не твоя собственность, Томми! Я не вещь, которую можно поставить на полку и доставать, когда захочется!

Томми резко развернулся. Его глаза, тёмные, как ночь перед ураганом, пылали. Запах вишни в комнате стал гуще, навязчивее, в нём зазвучали низкие, грозные, доминирующие ноты, требовавшие подчинения.

— В этом мире? — его вопрос прозвучал как рычание. — В этом проклятом, прогнившем насквозь мире, где каждый норовит вцепиться тебе в глотку, чтобы отхватить кусок побольше? Где твой запах, твоя чистота — мишень для каждого подонка с улицы? Да, ты моя! Моя единственная слабость и моя единственная сила! И я буду рвать глотки, ломать кости и сжигать целые кварталы, чтобы защитить тебя, даже если для этого мне придётся стать тем самым монстром, которого ты боишься! Даже если ты возненавидишь меня за это!

Он сделал шаг вперёд. Запах клубники у Миши вспыхнул в ответ — ярко, отчаянно-сладко, с дикой, животной готовностью подчиниться этому гневу и с такой же яростной жаждой остаться собой, не сломаться.

— Я не ненавижу тебя, — прошептал Миша, и слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, наконец скатились по бледным щекам, оставляя мокрые, блестящие дорожки. — Я боюсь. Боюсь этого… этого чувства. Оно сжигает меня изнутри. Когда ты смотришь на меня так, будто я могу рассыпаться в прах от дуновения ветра. Когда твоя забота душит больнее, чем любая угроза со стороны. Я боюсь, что однажды проснусь и не узнаю себя в зеркале. Узнаю только твоё отражение. Твою тень.

Томми замер. Гнев, кипящий в его жилах, схлынул одним мгновением, обнажив голую, неприкрытую боль. Боль, которую он никогда и никому не показывал. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, приблизился. Присел на корточки перед диваном, чтобы быть с Мишей на одном уровне.

Его большая, шершавая ладонь поднялась. Миша инстинктивно отпрянул, но Томми не стал хватать его. Он просто… поднёс ладонь к его щеке. Большой палец грубо, но с невероятной, невыносимой нежностью стёр слёзу.

Прикосновение было как удар током. По коже Миши пробежали мурашки. Запахи их смешались — вишнёвый дым обвил дрожащую клубничную сладость, создавая новый, тревожный и пьянящий аромат.

— Оно сжигает и меня, — прошептал Томми. Его взгляд приковался к губам Миши. — Каждый день. Каждую секунду, когда ты не рядом. Каждую ночь, когда я лежу и прислушиваюсь к твоему дыханию за стеной, боясь, что оно прервётся. Это не просто забота, Миша. Это… одержимость. И я знаю, что это неправильно. Что это уродливо. Но я не могу иначе. Ты спрашиваешь, почему я не объясняю? Потому что в моём мире нет слов для этого. Есть только действие. Защита. Обладание.

Их взгляды встретились. Напряжение, электрическое и невыносимое, пронзило пространство между ними, стало почти осязаемым. Томми видел, как в глазах омеги борются страх и то самое, древнее влечение, против которого не мог устоять ни один из них.

Он наклонился. Медленно, давая тому время оттолкнуть его. Давая последний шанс сбежать.

Миша не сбежал. Он замер, перестав дышать. Его широкие глаза смотрели на приближающиеся губы альфы.

Их первое прикосновение было не нежностью. Оно было яростью. Отчаянием. Взрывом. Губой Томми грубо прижались к губам Миши, не прося, а беря. Но в этом взятии не было насилия. Была мольба. Причастие. Это был поцелуй-битва, поцелуй-слияние, поцелуй-исповедь.

Вкус вишни и клубники смешался на их языках, создавая новый, опьяняющий и опасный нектар — нектар любви, которая больше походила на болезнь и спасение одновременно. Миша слабо вскрикнул в поцелуй и вцепился пальцами в футболку Томми, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы не упасть в эту пучину.

Когда они наконец разъединились, оба дышали так тяжело, словно пробежали марафон. Лбы их соприкасались. Запахи теперь сплелись воедино — тревожный, живой, их общий запах.

— Я сломан, — хрипло выдохнул Томми, не отпуская его. — И я ломаю тебя. Я знаю это.
—Тогда, — прошептал Миша, касаясь его щеки, — давай ломаться вместе. Может быть, из наших осколков получится что-то новое. Не идеальное. Но наше.

И Томми, впервые за долгое время, почувствовал что-то кроме всепоглощающего страха и ярости. Крошечную искру надежды. Горькой, болезненной, но надежды. Он снова поцеловал его. Уже не так отчаянно. Тихо. Как клятву. Как начало.