БОНУС-ГЛАВА: Хёну. Мозаика из тишины
Они думают, что я не слышу. Что когда я молчу, глядя в окно или собирая свой бесконечный пазл, я ухожу куда-то далеко. В своё безумие. В свои миры. Они ошибаются.
Я всё слышу. Я слышу, как Минхо на кухне слишком громко ставит чашку, когда нервничает. Как Джисон поскрипывает кончиком карандаша о бумагу, когда пишет стихи – тонкий, едва уловимый звук, похожий на шёпот. Слышу, как Муська в соседней комнате осторожно сталкивает лапкой с тумбочки моток ниток – его любимое преступление. Я слышу даже тишину в квартире Банчана, когда он читает. Это особая тишина – густая, бархатистая, наполненная смыслом поворачиваемых страниц.
Раньше тишина была другим. Она была пустой. Звенящей. В неё врывались голоса – не те, что снаружи, а те, что внутри. Папин крик. Мамин плач. Собственный визг разбивающейся вазы. Или, что хуже, – полное, гробовое безмолвие после скандала, когда все сидят по разным комнатам и ненавидят друг друга молча. Та тишина давила. Она хотела меня раздавить.
А теперь… Теперь тишина стала мозаикой. Сложной, красивой. В ней есть кусочки.
Кусочек – это храп Банчана, когда он засыпает первым, уставший после дня. Негромкий, ровный, как шум далёкого поезда. Я прислушиваюсь к нему, и он отмеряет мне время, доказывая, что всё хорошо, что он здесь, что он жив и спит.
Кусочек – это скрип пера, когда Чанбин в своём блокноте что-то пишет. Он думает, что это фанфик. Но я знаю. Это письма. Письма Феликсу, которые тот, может быть, никогда не прочтёт, но которые нужны самому Чанбину, чтобы расставить всё по полочкам в своей душе, заваленной оружием и долгом.
Кусочек – это бормотание Сынмина на кухне, когда он пробует новый соус. Он разговаривает с едой. Спрашивает у неё, чего не хватает. Он ей доверяет. Интересно, он когда-нибудь пробовал доверять людям так же, как специям? Кажется, теперь пробует. Хёнджину.
А ещё есть кусочек смеха Феликса. Он стал другим. Раньше он смеялся высоко, звонко, но в этом звоне была трещина – как в тонком стекле. Теперь его смех тише, глубже. Он будто осе́л на дно и оттуда, из глубины, выплёскивается тёплыми, бархатными пузырями. Этот смех пахнет Чанбином. Безопасностью.
Иногда я добавляю в эту мозаику свой кусочек. Я пою. Не громко. Просто что-то себе под нос. Русскую песенку про ёлочку или что-то бессмысленное, что придумывается на ходу. Раньше я пел, чтобы заглушить голоса. Теперь я пою, чтобы дополнить тишину. Сделать её ещё богаче. И Банчан никогда не говорит мне замолчать. Он иногда просто смотрит, и в уголке его глаза появляется та самая, крошечная морщинка, которая значит, что он улыбается внутри.
Они боятся за меня. Думают, я хрупкий. Что однажды эта мозаика снова разобьётся, и острые осколки поранят всех вокруг. Они не понимают.
Её уже нельзя разбить.
Потому что она склеена не суперклеем или страхом. Она склеена чем-то более прочным. Взглядом Джисона, когда он протягивает мне чашку чая, точно зная, что я люблю его с тремя ложками мёда. Рыком Хёнджина, когда кто-то на совещании повышает голос на Минхо (никто не имеет права повышать голос на Минхо, кроме самого Джисона, и то по взаимному согласию). Грубоватой шуткой Чонина, которая всегда попадает невпопад, но от этого становится только смешнее.
Она склеена словом «дом», которое я наконец-то смог произнести. Вслух. И не испугался.
Поэтому когда наступает ночь, и все звуки затихают, я не боюсь тишины. Я ложусь, прислушиваюсь к дыханию Банчана, к далёкому гулу города за окном, к собственному сердцу, которое бьётся ровно, без паники. И собираю в голове свою мозаику. Кусочек за кусочком. Звук за звуком.
Она получается красивой. Не идеальной. С неровными краями, со странными сочетаниями. Но она – моя. И она – целая.
А завтра я, может быть, украду ещё один носок у Минхо и подброшу его Муське. Чтобы добавить в общую тишину ещё один кусочек – возмущённое ворчание финансового гения и довольное мурлыканье маленького серого бандита. Потому что это и есть жизнь. Не идеальная, не безопасная. Но наша. И в её тишине – целая вселенная.