Вкус спасения

Тишина загородной ночи была иной — густой, бархатистой, наполненной шепотом листвы и далеким криком ночной птицы. В гостиной дома Минхо, освещенной лишь тлеющими углями в камине, на огромном диване лежали двое мужчин. Минхо, вопреки всем своим правилам, уснул первым. Голова его, обычно гордо поднятая, покоилась на подушке, а тело было развернуто к центру дивана. Джисон, укутанный в свой плед, смущенно устроился на другом конце, стараясь занять как можно меньше места. Он долго ворочался, слушая ровное, спокойное дыхание начальника. Это дыхание, лишенное обычной напряженности, казалось самым интимным звуком, который он когда-либо слышал. Постепенно тепло от камина, сытость после рамена и это странное чувство безопасности усыпили и его. Во сне он неосознанно повернулся лицом к Минхо, и его пальцы, выскользнув из-под пледа, легли на короткую дистанцию до руки спящего финансового директора. Они не соприкасались. Всего пару сантиметров. Но этого было достаточно.

Тем временем улицы Мапо оглашались пьяным, диссонирующим хором. Хёну, подцепив под руки и Банчана, и ошеломленного Чонина, тащил их по пустынным переулкам, распевая во всю глотку:

— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла! Зимой и летом стройная, зелёная была!
—Что за чертовщину ты орёшь? — смеясь сквозь зубы, пробовал вырваться Банчан, но его собственная хватка на плече Хёну была крепкой. Вино и невероятный абсурд вечера сделали своё дело.
—Это русский, глупец! Язык души! Толстого и Достоевского! — вопил Хёну, тряся Чонина, который, покрасневший и потерянный, пытался подхватить мотив. — Пой, Чонин! Метель ей пела песенку: «Спи, ёлочка, бай-бай!»
—Я не знаю слов… — бормотал Чонин, но его губы уже растягивались в пьяную, счастливую улыбку. Это была самая странная ночь в его жизни. Его босс, непримиримый мститель, пел русские детские песни с сумасшедшим близнецом врага. Мир окончательно сошёл с уста.

Они прошлись так по пустырю, распугав пару бродячих кошек, пока Хёну не заявил, что падает от усталости. Банчан, к своему удивлению, обнаружил, что не хочет, чтобы это безумие заканчивалось. Оно было болезненной, живой вакциной от его вечной, леденящей ненависти.
—Ладно, — хрипло сказал он. — Пошли ко мне. Там можно рухнуть.

В его скромной, аскетичной квартире в Мапо, где царил строгий порядок и не было ни одной лишней вещи, ввалились три пьяных, смеющихся человека. Они не стали умываться, не разделись. Хёну, как был в своём чёрном гардине, плюхнулся на узкий диван Банчана и мгновенно провалился в сон. Чонин, вежливо поблагодарив, рухнул на расстеленный на полу тонкий матрас. Банчан сел на пол рядом с диваном, прислонившись спиной к нему. Он смотрел на спящего Хёну. На его безмятежное, очищенное от безумия лицо. И впервые за десять лет он не чувствовал тяжести камня на душе. Была только усталость и странное, тихое спокойствие. Он тоже уснул, сидя, его голова склонилась на край дивана, почти касаясь руки Хёну.

---

Джисон проснулся от того, что потух камин. В доме было прохладно, и его тело инстинктивно искало тепла. Он обнаружил, что его ноги запрокинуты на ту часть дивана, где спал Минхо, а его собственная рука теперь лежала поверх его кисти. Он замер, затаив дыхание. Минхо не проснулся. В слабом свете предрассветных лучей, пробивавшихся сквозь жалюзи, его лицо казалось молодым и беззащитным. Джисон осторожно, как вор, отнял свою руку. Его сердце билось так громко, что, казалось, разбудит весь дом.

Он встал, накинул плед на плечи и на цыпочках прошёл в соседнюю комнату — маленький кабинет с окном в сад. Здесь, в тишине, его накрыло с новой силой. Эта близость. Эта невозможность. Он взял лежавший на столе блокнот и ручку. Слова рождались сами, выплескиваясь на бумагу кроваво-черными чернилами.

«Не спросишь имя у ветра,
Не попросишь тень остаться.
Люблю тебя звёздно и метко —
Без права на ожидание.

Твой смех — это запертый парк,
Где я — призрак на скамейке.
А взгляд, что пронзает так вскользь,
Оставляет шрамы, не целясь.

Я строю мосты из молчанья,
Чтоб ты по ним шёл к другой.
Моя любовь — это данность,
Без просьбы, без суеты, без войны.

И если ты в небо взглянешь,
Увидишь не звёздную пыль, —
А пепел сгоревших желанний,
Что падают тихо, как пыль.

Не взаимно. Не нужно. Нельзя.
Вот и всё описание. Точка.
Я — сноска в твоей биографии,
Ты — причина моей исто́рии. Конец.»

Он поставил точку и закрыл глаза. В них стояла сухая, горячая жгучесть. Он не будет плакать. Он просто будет любить. Тихо. Безответно. По-своему. Как умеет.

---

Утром, в своём стерильном пентхаусе, Хёнджин проснулся от привычного чувства контроля. Но оно тут же разбилось о тишину. Слишком тихую. Он прошёл в комнату Хёну. Кровать была не помята. На столе валялись пузырьки с таблетками, разбросанные одежды, но самого брата не было.

Лёд начал нарастать внутри. Он набрал его номер. Прямо сейчас. Без ответа. Десятый раз подряд. Его пальцы, держащие телефон, побелели. Он позвонил Чанбину, голос был низким и опасным:
—Хёну нет. Найди его. Сейчас же.

Час спустя информации не было. Хёнджин стоял у панорамного окна, но не видел города. Он видел пустоту. Если с Хёну что-то случилось… Он не додумал мысль. Он не мог. В этот момент зазвонил его личный, второй телефон. Неизвестный номер. Он рванул трубку к уху.
—Алло.
—Хёнджин, это Сынмин. — Голос звучал сонно, но чётко. — Он здесь. Хёну. У меня дома. Спит. С Банчаном и… каким-то парнем.

Тишина в трубке была такой густой, что Сынмин подумал, связь прервалась.
—Что? — наконец выдавил Хёнджин.
—Они вчера… видимо, гуляли. Все трое. Пришли сюда пьяные. Спят как убитые. Хёну в обнимку с моим братом на диване. Выглядит… мирно.

Хёнджин закрыл глаза. Облегчение, острое и почти болезненное, сменилось волной другой, более сложной эмоции. Хёну. У Банчана. Спит «мирно». Его безумный, непредсказуемый брат нашел покой в доме человека, который поклялся уничтожить их семью. Ирония была настолько чудовищной, что в его груди что-то надорвалось между паникой и смехом.

— Я еду, — коротко сказал он.

---

Через сорок минут он стоял на пороге скромной квартиры Банчана. Ему открыл Сынмин, в простой футболке и помятых спортивных штанах. За его спиной была видна гостиная. Картина действительно была сюрреалистичной: на узком диване, в тесной позе, спали Хёну и Банчан. Хёну прижался лицом к шее Банчана, одна рука была заброшена ему на грудь, пальцы вцепились в ткань его чёрной футболки. Банчан, даже во сне, своей свободной рукой непроизвольно придерживал его за спину, будто защищая от падения. На полу, свернувшись калачиком, похрапывал Чонин.

— Попробуй разбуди, — тихо сказал Сынмин, подавляя улыбку. — Я пытался. Хёну только хныкнул и вцепился ещё крепче.

Хёнджин подошёл. Он осторожно тронул брата за плечо.
—Хёну. Просыпайся. Пора домой.
—М-м-м… нет, — буркнул тот спросонья, зарывшись лицом в шею Банчана. — Тёпло. Тихо. Уйди, Хёнджин-злюка.

Банчан в этот момент приоткрыл один глаз. Его взгляд, мутный от сна и похмелья, встретился со взглядом Хёнджина. Ни ненависти, ни злости. Только усталое понимание и доля того же абсурда.
—Слышал? — хрипло произнёс Банчан. — «Уйди, Хёнджин-злюка». Он выбрал тёплую футболку мстителя. Делай выводы.

Хёнджин стоял, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Он не мог силой оторвать брата, не устроив сцены. А смотреть на эту картину было… невыносимо. И в то же время как-то по-идиотски правильно.

— Ладно, — вздохнул он, сдаваясь. — Я подожду, пока он проснётся.
—Ждать можешь на кухне, — кивнул Банчан, закрывая глаза снова. — Только тихо. Вы тут все слишком громкие.

Хёнджин, величайший авторитет криминального Сеула, покорно проследовал на крохотную кухню Банчана. Сынмин разлил ему кофе из дешёвой капельной кофеварки. Они сидели за столом, покрытым пластиковой скатертью, и пили молча. Из гостиной доносилось мирное похрапывание.

— Он… он никогда так не спит, — тихо проговорил Хёнджин, глядя в свою кружку. — Всегда ворочается. Кричит во сне. А тут…
—Мой брат тоже, — сказал Сынмин. — Он всегда настороже. Даже во сне. А сегодня… он обнял твоего брата. Добровольно.

Они смотрели друг на друга через стол. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Враги спали в обнимку в соседней комнате. А они, шеф-повар и босс мафии, пили кофе на кухне, как две одинокие души, пытающиеся осмыслить эту новую, безумную реальность.

Прошло два часа. Хёну наконец начал шевелиться. Он потянулся, уткнулся носом в шею Банчана, глубоко вдохнул и медленно открыл глаза. Он увидел лицо Банчана в сантиметрах от своего. Не испугался. Улыбнулся сонной, блаженной улыбкой.
—Привет, спаситель.
—Привет, псих, — пробормотал Банчан, но не отодвигался.

Только тут Хёну заметил фигуру в дверях кухни. Его брата. Его выражение изменилось — не на страх, а на какую-то детскую виноватость и упрямство.
—Я не хочу уходить, — заявил он.
—Тебе нужно принять таблетки, — мягко, но настойчиво сказал Хёнджин.
—У него тут есть вода, — парировал Хёну, цепляясь за Банчана.

Банчан вздохнул и сел, осторожно высвобождаясь из цепких объятий.
—Иди, дурак. Твой брат-злюка забеспокоился. А мне ещё с похмелья мстить за отца, как-никак. Не отвлекай.

Хёну надулся, но послушно поднялся. Он был похож на ребёнка, которого выдворяют из тёплой постели в холодное утро. Он потянулся, его гардиган съехал с плеча.
—Ладно. Но я вернусь. У тебя… у тебя тут хорошо. Пахнет старыми книгами и одиночеством. Как у меня внутри. Только без криков.

Он пошёл к Хёнджину. Тот хотел взять его за руку, но Хёну уклонился и сам прошел в прихожую. Чонин, проснувшийся от всего этого, сидел на матрасе, смотря на происходящее широко раскрытыми глазами.

— Спасибо, — тихо, но внятно сказал Хёнджин Банчану, не глядя на него. — Что не вышвырнул его на улицу.
—Он был… не обременителен, — сухо ответил Банчан, потирая виски. — И пел душераздирающие русские баллады о ёлках. Это стоит чего-то.

Хёнджин кивнул и повернулся к Сынмину. Их взгляды встретились. Столько всего было сказано без слов за это утро. Страх, беспомощность, абсурд, и где-то глубоко — начало какого-то непонятного, хрупкого перемирия.
—До связи, — сказал Хёнджин.
—До связи, — ответил Сынмин.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Банчан смотрел на дверь, потом на смятую подушку на диване, где только что спал Хёну.
—Чёрт побери, — выдохнул он. — Что это вообще было?

Чонин, наконец обретя дар речи, прошептал:
—Босс… мы что… теперь дружим с сумасшедшим близнецом Хвана?
—Мы ни с кем не дружим, — отрезал Банчан, но в его голосе не было прежней железной убеждённости. — Мы… наблюдаем. С новой позиции.

А внизу, садясь в машину, Хёнджин смотрел на брата, который устроился на пассажирском сиденье и смотрел в окно с необычайно спокойным, почти просветлённым лицом.
—Почему ты к нему пошёл? — спросил Хёнджин, завёздя двигатель.
—Потому что он ненавидит тебя так же сильно, как я иногда ненавижу себя, — просто ответил Хёну. — И в этой ненависти нет лжи. Она честная. А я устал от лжи, Хёнджин. Мне нужна была хоть капля честности перед сном. Он дал. Теперь я могу дышать.

Хёнджин не нашёл, что ответить. Он просто повёл машину, чувствуя, как старые, чёрно-белые картины мира в его голове трещат по швам, рассыпаясь на тысячи непонятных, разноцветных осколков.

«Иногда самые прочные мосты строятся не из доверия, а из взаимного истощения. Когда ненависть выдыхается, а безумие устаёт от самой себя, остаётся только голая, неловкая человечность. И оказывается, что на ней можно кое-как продержаться до утра, а там, глядишь, и солнце взойдёт не с той стороны, откуда ждали».