Глава 27
Прошло восемь лет. Восемь лет борьбы с собой, попыток забыть, построить новую жизнь. Но память о нем жила в ней, как заноза под кожей — невидимая, но напоминающая о себе при каждом движении.
Анна стояла в своей идеальной гостиной, глядя на идеального мужа, читающего газету, и на свою идеальную дочь, играющую на ковре. И чувствовала, как сходит с ума от этой правильности.
Она подошла к компьютеру. Одним движением купила билет. Бостон. Завтрашний рейс.
— У меня конференция, — сказала она мужу. — Уеду на неделю.
Он кивнул, не отрываясь от газеты. Ничего не заподозрил. Почему бы и нет? Она ведь была образцовой женой.
В самолете она не спала. Прикушенная губа кровоточила от нервного напряжения. Она представляла, как он встретит ее — постаревшим, другим, разочарованным.
Но когда она вышла в зал прилета, он стоял там, будто время не тронуло его. Те же пронзительные серые глаза, те же уверенные плечи. Только у висков — легкая седина, придававшая его лицу еще более хищную остроту.
Они молча смотрели друг на друга через толпу. Потом он медленно, как дикий зверь, приблизился.
— Я ждал, — сказал он просто.
Его рука скользнула по ее спине, властно прижимая к себе. И понесла сквозь толпу, к выходу. Она не сопротивлялась, чувствуя, как все эти годы правильной жизни рушатся в одно мгновение.
В машине он не заводил двигатель. Повернулся к ней, его пальцы впились в ее бедра сквозь тонкую ткань платья.
— Почему сейчас? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций.
— Потому что я умирала без тебя, — выдохнула она, цепляясь за его плечи. — Каждый день. По частям.
Его губы нашли ее губы. Это был не поцелуй, а нападение. Голодное, яростное, безжалостное. Он кусал ее губы, язык вторгался в ее рот, как завоеватель. Она отвечала с той же дикостью, царапая ему спину, впиваясь пальцами в его волосы.
Он завел машину и поехал, не отпуская ее руку. Его пальцы переплелись с ее пальцами так плотно, что кости хрустели.
Его дом был минималистичным и холодным. Стекло, металл, ничего лишнего. Как он сам.
В прихожей он прижал ее к стене, его руки подняли ее платье. Грубые пальцы скользнули под тонкое кружево ее белья.
— Все эти годы, — прошептал он, прижимаясь лбом к ее лбу, — я представлял это. Каждый день. Как ты кричишь подо мной.
Он сорвал с нее платье. Оно порвалось с тихим шелковым хрустом. Его одежда летела на пол следом. И вот они стояли голые посреди незнакомого дома — два врага, два любовника, две половинки одного целого.
Он поднял ее на руки и понес в спальню. Бросил на кровать. Его глаза горели тем самым знакомым безумием, которое когда-то пугало и манило ее.
— Ты моя, — сказал он, становясь между ее ног. — Всегда была. Всегда будешь.
Его проникновение было резким, почти болезненным. Она вскрикнула, обвивая его ногами, впиваясь ногтями в его спину. Это была не просто физическая близость. Это было слияние. Возвращение к истокам. К той самой правде, которую они когда-то нашли друг в друге.
Он двигался в ней с яростью, будто хотел стереть все эти годы разлуки. А она принимала его, отвечая каждым движением бедер, каждым стоном, каждым вздохом.
— Скажи, что ты моя, — потребовал он, впиваясь зубами в ее плечо.
— Твоя, — выдохнула она, чувствуя, как нарастает волна оргазма. — Всегда. Только твоя.
Когда они достигли пика, это было похоже на взрыв. Долгий, мучительный, прекрасный. Они кричали одновременно, и в их криках было все — и боль, и ярость, и прощение, и обещание больше никогда не отпускать.
Он рухнул на нее, тяжелый, потный, настоящий. Его дыхание обжигало ее шею.
— Я не отпущу тебя снова, — прошептал он. — Никогда.
— И не пытайся, — она провела рукой по его мокрой спине.
За окном темнело. Они лежали сплетенные, как два корня одного дерева. Восемь лет разлуки испарились, как будто их и не было.
Она знала, что завтра ей придется звонить мужу. Объяснять что-то дочери. Разрушать свою старую жизнь. Но сейчас, в его объятиях, это не имело значения.
Потому что некоторые вещи важнее долга, важнее ответственности, важнее здравого смысла. Некоторые вещи — это просто плоть и правда. И против них бессильны все доводы разума.