На грани: ты мой океан

Никогда ни с кем не встречаясь, я все равно однажды уже любил. Это случилось в тринадцать лет, в возрасте, когда омежки и начинают засматриваться красивыми фильмами о "настоящей любви", снятыми по уже прочитанным ими не менее завораживающим книгам. Самое интересное, что мне всегда это было противно, я не понимал тех соплей, которые развозили мои одноклассники-омеги после просмотра подобных мелодрам. Да, повторюсь, мне было противно, но в один чудесный день, когда солнце уже опускалось за горизонт, а уроки давно были сделаны, я умудрился наткнуться по телевизору на какую-то художественную картину неизвестного мне режиссера, и тогда понял, что верить нельзя даже себе... Сюжет был банален: вокруг симпатичного омеги, игравшего из себя роль хорошего мальчика, крутилось двое альф. Один не знал, что такое "любить", но у него была туева хуча денег, которыми он думал, что точно сможет купить эту самую любовь. Второй ни о чем не думал, в том смысле, что был практически беден, и ему не оставалось ничего, как совершать по отношению главного героя достойные поступки. И что же? Конечно, омега выбрал второй экспонат, уехав с ним куда-то на край света. Но я не об этом, потому что сам после этого влюбился в двоюродного брата. Ума в этой затее не было - сразу понятно, но сердцу, чтоб его, увы, не прикажешь. Джойсу, - моему брату, - на тот момент было почти двадцать. Привлекателен, находчив, заботлив и перспективен - ну чем не эталон прекрасного? И о том, что мы родственники, я даже не думал, когда холодным осенним вечером признавался Джойсу в любви, хотя и сейчас трудно поверить, что я совершил такой глупый и явно необдуманный поступок. Братец лишь рассмеялся и спросил, не падал ли я той ночью с кровати и не ударялся ли головой. Сейчас мы с Джойсом видимся редко, но он до сих пор смотрит на меня так забавно, будто я не человек, а еж с клювом утки и хвостом павлина, ей богу. Все мы, конечно, однажды ошибаемся, но я - просто неопытный танцор с факелами, которые раз от раза падают, и все вокруг разгорается в новую проблему. А ведь я еще себя успокаиваю, что без проблем было бы скучно жить... Ненормальный.

Проходит несколько часов, которые тянутся, словно только что сваренная карамель, и дню не видно конца. Я не ощущаю уже ничего, кроме усталости ожидания и надоедливого запаха больничных лекарств. За дверью изредка проходят врачи в голубых халатах, которых видно через прямоугольное окно в коридор рядом с дверью. Роберт, не находящий себе места, уже час сидит в одном положении на бордовом кожаном диване, которые по обыкновению ставят в больничные палаты и не кладут сверху подушек. Я тоже сижу на нем, но с противоположного края, отгоняя от себя ненужные мысли, так и норовящие влезть в голову, как мухи в варенье.

- Не переживай ты так, - начинаю я, стараясь проявить хоть какую-то поддержку. - Нервный срыв, может быть... С кем не бывает?

- Ни с кем, - я слышу чужой низкий голос и с удивлением поднимаю глаза на Роберта, который тем не менее продолжает смотреть в ту же точку, как и пару минут назад, и только спустя несколько секунд с непониманием оборачиваюсь к двери, в проеме которой стоит врач, взору моему еще не знакомый, и держит в руках тощую папку с какими-то бумагами. - Адриан Сельер, если я не ошибаюсь? Мне нужно задать Вам несколько вопросов.

- Пожалуйста, я весь во внимании, - переведя дух от того, что это все-таки не голос Роберта, я даже встаю с дивана.

Мужчина в белоснежном, а не голубом халате, как прочие "братья милосердия", слабо-заметно поднимает уголки губ:

- Простите, Вы взяли пациента под свою ответственность, так что мне нужно лишь Ваше присутствие, - он показывает глазами на сидящего альфу, мол, он тут лишний. Глупые предрассудки.

- Но... - я поворачиваю голову в сторону Роберта и начинаю чувствовать себя беспомощным котенком. - Хорошо, я постараюсь быть полезным.

- Пройдемте за мной.

Так, слушаясь и выслушивая врача, давая между делом ответы на банальные вопросы, я снова оказываюсь в темном коридоре, где еще не включен свет, несмотря на опустившиеся сумерки, на лестнице со ступенями, "одетыми" в новую плитку, снова в коридоре, но на этаж выше, и наконец в достаточно просторном кабинете с горящей настольной лампой, отбрасывающей на стены еще тусклые тени раннего вечера. Меня приглашают сесть на стул напротив широкого рабочего стола из темного дерева, и я устраиваюсь на самом его краю; мне протягивают ручку, и я беру ее осторожно, словно это хрупкий фарфор; передо мной кладут лист бумаги с текстом мелким шрифтом, и я с опаской пробегаюсь по нему глазами.

- Вы ведете себя, как испуганный кролик, - усмехается мужчина и встает из-за стола. Он медленно обходит его и появляется за моей спиной. - Но я же не злой и страшный серый волк...

Его рука мягко опускается на мое плечо, заставляя неконтролируемо вздрогнуть. Я откладываю ручку, оставляя ознакомление документа и поднимая взгляд с него на чистое окно, за которым красивое розовое небо заставило бы трепетать двух влюбленных, решивших встретить закат где-нибудь загородом. Я жду, не понимая, как мне поступать, и откровенно не осознавая, что будет дальше. Что, если я зря начинаю нервничать?

- Вы боитесь меня? - чужая рука медленно соскальзывает к груди, а врач наклоняется ниже к моему уху, переходя на шепот. - Молчаливы, скромны и такой робкий. Вы начинаете сводить меня с ума.

Сглатываю, оправдывая себя "молчаливого", и просто напросто не решаясь послать этого человека на три веселых буквы, ведь, похоже, имею дело с главным врачем. Воспитание. Чертово хорошее воспитание.

- Я Вас не боюсь, - спустя пол минуты откликаюсь я и прикрываю от волнения глаза, поведя плечом и чуть отклонившись вперед, стараясь уйти от прикосновений. Я ненарочно вдыхаю терпкий аромат парфюма, полностью перебивающий истинный запах этого альфы. - Но с Вашей стороны распускать руки неприлично. Пожалуйста, не трогайте меня.

- А мы говорим о приличиях?

- Я шел сюда, потому что нужно мое согласие на госпитализацию Линна Кабюрье. Сейчас я подпишу эту бумагу и очень надеюсь поскорее с Вами распрощаться.

- Надеяться не вредно, - альфа касается кончиком носа моей шеи чуть ниже мочки уха. Другая рука уже оказывается на втором моем плече, несильно, но ощутимо сжимая.

Сердце срывается на скорый ритм, ладони становятся влажными. Я начинаю чувствовать удушающую беспомощность, и кажется, будто я падаю в бездну, из которой невозможно выбраться.

- Я буду кричать, - взяв себя в руки и глупо предположив, что со всем могу справится сам, проговариваю я.

- Тут кричат из каждой палаты.

- Я буду вырываться.

- Я удерживал и не таких.

- Я несовершеннолетний, - вытягиваю я весомый аргумент, как из карточной колоды козырного туза. Я сжимаю пальцы на обеих руках и кладу их на колени, потому что чувствую, как начинаю дрожать. Мне стыдно. Стыдно за самого себя, позволившему впустить под кожу страх.

- А выглядишь лет на двадцать, - мужчина прекращает "выкать" и вальяжно переходит на "ты", тоном голоса показывая, что ему плевать на мой возраст, и на то, что у него будут проблемы с законом - тоже.

Чертов извращенец...

- Вам меня не жалко? - уже тихо спрашиваю я и, не имея возможности даже самостоятельно подняться на ноги, ощущая удерживающие меня сильные руки, понимаю, что подступают... Слезы. Ко мне, к человеку, который никогда не давал себя в обиду, пускай даже и омега, какие-то там ничтожные слезы!

- А должно быть?

- Пустите, - тут же отчеканиваю я, пытаясь отдернуть чужие конечности и подавляя унизительные соленые капли, уже появившиеся в уголках глаз, но так и не упавшие на щеки. - НЕ ПРИТРАГИВАЙТЕСЬ КО МНЕ.

Мой громкий призыв, по-моему, слышала вся больница, но это не важно, потому что нет ничего хуже серьезно настроенного альфы, которому надоело действовать "по-хорошему", который имеет полную власть и силы... Девственность, мне очень жаль, но, кажется, пришло время прощаться...