Стив как солнце, а Баки мечтает взлететь

Он вне реальности. Смотрит вдаль, а видна лишь темнота. И так всегда: глаз ничего не цепляет, тусклость настоящего неинтересна, и гложет чувство неопределенности. Не сочные краски перед взором его глаз, а какие-то черно-белые карточки с иллюстрациями из протертого до дыр комикса.

Ни яркости, ни насыщенности, лишь тьма.

За стеклом окна ни огня, ни той искры 1942-го, лишь мрачность от гнетущих черных облаков над Бруклином. Лишь одно напоминание о бывалом далеком 1942-м. И это он.

Тот, что надрывает его спокойствие во тьме, тот, что мешает тишине звенеть успокоением, тот, что стал его страстью и наважденьем.

Капитан Америка для всех. Стив Роджерс для знакомых. И лишь Стиви для него одного. Слишком нежно. Слишком по-девчачьи. Слишком для него, для Баки Барнса — для того парнишки с пистолетом в руках, для того мужчины с толпой дам вокруг, для единственного друга мелкого Стивена Роджерса. И Баки просто не мог позволить себе, чтобы Стив потерял ещё и его. Того, кем восхищался, того, кого приписывал к героям страны, того, кто остался последним из всех дорогих для него людей.

И вот перед взором он, тот, что вне реальности. Видит за стеклом темноту. Там ему было лучше, спокойнее, как ни странно осознать. А теперь ему и в темноте нет места, как и на стороне света. И следует сказать «мне жаль», глядя на окровавленные руки, но он и слов-то таких не знает.

Обнулили так сказать. Если грубо, избавились от лишнего.

Вне реальности проще: ни гнетущей тишины, ни вида окровавленных рук, ни черноты и тьмы настоящего. И нет мелодии бьющегося сердца при упоминании Капитана Америки.

— Баки?

Стиви.

И так хочется отозваться взаимностью, но и слов таких в памяти нет. Его глаза в темноте все те же — зелено-голубые. Они горят чем-то искренним, как и сам Роджерс в далекие 1940-е. Его страсть и храбрость не сводили с ума сотни девчонок, с которыми заводил романы Баки, но сводили с ума лишь его, лучшего и единственного друга Стива, того самого Джеймса. У него были чистые намерения, убеждения в своей правоте и искренние слова, которыми он вдохновлял Баки.

Как и своими рисунками.

— Баки?

— Я... я не Баки, — с холодом и отчаянием отзывается он.

Стив смотрит внимательно, уже сжимая кулак, с надеждой, что не придется делать больно Баки. Его Баки — мальчишке с Бруклина, который вечно защищал его.

А сам Баки не понимает ничего, что вокруг. Вне реальности. Ведь так проще. Как во тьме за стеклом. Но это лишь кажется, как оказалось.

— Зимний Солдат, — как утверждение. Словно и не вопрос вовсе, но в голосе Джеймс замечает ту надежду, что и в зелено-голубых, по-детски чистых глазах Стива. Его Стиви.

— И не он.

Смятение вместо недоумения, а вскоре пришло и оно. И осознание всего, что сказал не-Баки. Разжал кулак, сделал шаг, и остается лишь вопрос, который должен был задать Роджерс с самого начала:

— Кто ты?

Он поворачивается. В глазах печаль и боль. И пустота. У него нет ни имени, ни осознания того, кто он, как его зовут, кем является. Лишь жалкое напоминание о том, что был тем человеком, который в тишине любил Стиви Роджерса, — громко бьющееся сердце в груди при малейшем воспоминании о 1940-м выдает чувства.

О том сороковом, что был лишь их и ничей больше. Точнее, как его видел тот Баки, что остался в тех сороковых, что и Стив.

— Не знаю.

Как удар под дых. Как ножны по плоти. Как разбитое сердце.

И видя потускневший взгляд Капитана, не-Баки поднял уголок губ в смирении и вновь выпал из реальности, рассматривая темноту за стеклом. И даже Стив видит в темноте шарм, что роднит её с Баки. С тем парнем из Бруклина, посмотревшего на худощавого и больного мальчишку Стива, как на равного. С тем героем войны. С тем мальчишкой, что покорил сердце Роджерса.

И вместо улыбки некое подобие, роднящее его с холодным, пустым, отчужденным Зимним Солдатом. И пустота в глазах такая необыкновенная, что режет по живому, неестественная, будто намертво прикрепленная к сетчатке.

Роджерс видит её, пустоту, и ему хочется, как тогда в сороковые, — лежать на смятом плаще, греться о тело крепкого Барнса и слушать мелодию его громко стучащего сердца, — и ведь непонятно ему было, отчего его сердце громко бьется в грудной клетке? — и смотреть на белые сверкающие точки, словно искры, на черном полотне. И медленно растягивать слова, чтобы Баки проникся в сладкую карамель, льющуюся с его тонких и узких губ. И медленно горел его огонь в глазах, тем синим пламенем, что страстью вспыхивало и затухало отчаянием. И однажды оно погасло опустошением.

А Барнс все так же и лежал на смятом плаще, высматривая белые сияния на полотне, вслушиваясь в карамель слов Роджерса и мечтая стать причиной его синего пламени в глазах.

— И не спросишь ничего? — насмешливо, грубо, с вызовом кинул, как кость солдат.

— А ты хочешь отвечать? — тихо, словно боясь, что спугнет и разрушит тишину, созданную не-Баки.

— Ты задай для начала.

Ни Стив, ни он не знали, что сказать. У одного множество вопросов, а у второго совершенно нет ответов. И им надо было занять своим места, но оба не желали ни отвечать, ни задавать вопросов. А не-Баки хотелось сохранить тишину и спокойствие в реальности, как вне её. Пока Роджерс медленно упивался его чертами и гранями, слушая мелодию своего громко бьющегося сердца — иль не только своего? — и утопая в серых, пустых и незнакомых глазах, что были ему роднее с тех самых тридцатых и сороковых.

И Стивен понимает, что теряет вновь. И Роджерс тихо матерится при виде полу-улыбки. И Капитан осознает, что громко бьется не сердце, а их чувства поют в унисон.

— Зачем ты здесь, Баки?

У него слишком пустой взгляд, пронзающий Стива вновь и вновь, а сердце все так же отдает чечетку. Кажется, Барнс не знает на этот вопрос ответа. И Стивен понимает, что они должны меняться ролями, ведь у Солдата больше вопросов, чем у него, ведь он помнит всё, нежели не-Баки, ведь их сердца не зря бьются в унисон.

— Не знаю. Другого у меня не было выбора.

Уголок губ дергается вверх, как тогда, в тридцать пятом. Лежа на промерзлой земле, смотреть на черное полотно, где изредка мелькают птицы. И зачаровано они смотрела вверх, мечтая свободой вздохнуть. Капитан помнит те времена, тот мечтал, как птица, взмыть в небо над головой и окунуться в свободу с головой. И тот вечно повторял, как мантру, что «если я взлечу, то солнцем станешь ты и осветишь мне путь во взлете свободном».

Но Стив знал, что будь он солнцем, сожжет птичьи крылья в пепел, а затем погаснет сам. Как тот синий огонек в его глазах.

Барнс помнил из прошлого нечто такое, горящее синим пламенем, от которого у него стыла кровь в жилах, а в висках кипело. И сейчас осознает, тот синий огонек пылал во взоре Стива. Его Стиви. И чувствует свободу без границ, которую хотел тот Баки и всем телом желал, как и познать её вместе со своим солнцем. Барнс знал ощущения, как светился искрами Роджерс, всплывали мысли Баки о его собственном солнце, горящем ярким светом, палящем раскаленным огнем. И не-Баки знал, как Баки боялся, взлетая, обжечься о свое собственное солнце по имени Стив, ведь он с первого осознания влюбленности хотел воспарить, как птица на черном полотне, прочувствовав свободу под крыльями, в надежде, что сияющее синем пламенем солнце навсегда сопроводит его в полете.

Но Зимний Солдат знал, что он не сможет взлететь, ведь и крыльев у него нет.

— Ты... уйдешь? — тихо в затянувшейся тишине прозвучал голос Стива.

— Если попросишь, — также тихо раздался хриплый бас не-Баки.

Не-Баки не был уверен в своих мыслях и воспоминаниях о чувствах Баки к Стиву. И отчетливо понимал, что сердце, громко стучащее при виде яркого синего солнца, не может лгать и зря лить черную кровь в надежде, что огонек зажжется в честь Баки. Но Солдат не думал, что сердце Стива льет ту же черноту в тишине, как и его огонек тускнеет вновь при виде пустых и холодных глаз не-Баки.

И также Зимний Солдат не думал, что Капитан любит не-Баки, как своего Баки, который в надежде пытался взлететь, не боясь обжечься о синее пламя.

И сейчас во взгляде Солдата нет льда, холода, ярости и недопонимания. Нет сковывающей сердце тьмы и пустоты. В испытывающем, жадном и томном взоре серых глаз мерцает гроза, редкая и палящая. Это взгляд принадлежит им обоим: не-Баки и Баки. Потерянный, но словно говорящий: «Если ты меня отпустишь, я убью тебя, Стив Роджерс.»

А Стив и не думает терять свою птицу в свободе. Пусть его синее пламя жжет его изнутри, но оно будет гореть благодаря этой птице с обломанными крыльями и надеждами о свободе с проводником в виде солнца. Сияющего, палящего и жаркого.

— Не уходи.

— И не собираюсь, Стиви.

Тихое и громкое одновременно «Стиви» как пощечина и ласка одновременно. Для них обоих: Роджерса и Барнса.

На мгновение кажется, сейчас обрушится. На мгновение кажется, вот их шанс на взлет на тех крыльях, что лишь у птиц. На мгновение кажется, и пламя не помеха их взлету и падению.

И мгновения хватает, чтобы Роджерс в один шаг примкнул к промерзлой дикой птице по имени Баки. А шага хватает, чтобы Барнс начал упиваться сладостью солнца по имени Стив. Сердце забивается в чечетке, а гроза в глазах становится чаще, как и свечение искр в голубых — они и вправду по-детски чистые и яркие — глазах с пушистыми ресницами.

Стив чувствует крепкую руку на своей пояснице и нарастающее ощущение воспарения. Наверное, тоже испытывает и подбитая птица, мечтающая взлететь. Но он ошибается, если считает, что Баки колыхнет крыльями и взлетит, ведь сейчас, вбирая глотками свободу из сладких уст Стиви, ему стало понятно чувство свободы, о которой мечтал тот Баки Барнс из тех сороковых под редкими птицами и черным полотном с белыми сверкающими искрами.

И сейчас Баки не отпустит своё солнце, как и не даст потухнуть искрам в честь него.

— Я не отпущу тебя больше, — задыхаясь, мямлит в губы солнце, слушая мелодию его сердца.

— А я и не уйду, сопляк, — хрипит и жадно целует, сминая под ладонями мечту птицы по имени Баки.