в тот день, когда они встретились...
А в пустоте летали мысли и громко пели птицы про любовь. На одиноком пути жизни, где существует только боль, гуляет ветер с красной краской и тихо шепчет сны прибой. Джисон сидит, облокотившись на балки деревянного моста и, закрывая глаза, мечтает стать каплей дождя. А может быть, ливнем, а лучше грозой. Да страшной такой. Чтоб небо чернело, а в воздухе искры порхали. А может, лучше стать ветром? Гулять по прекрасному пространству, растворяясь в свете. А морем быть тоже неплохо. И гнев можно будет показать свой. А если стать солнцем? Тогда вся Земля исчезнет в тот же миг, когда Хан станет им. Быть человеком уже надоело. Пора менять облик. Пора... пора... пора.
Хан Джисон — сломанный музыкант. Его не принимает общество. В двадцать два года парень стал увлекаться музыкой. Писал лирические песни, наполненные смыслом, болью и грустью. Тексты про любовь и одиночество пробирали до костей. Измывались внутренние органы во что-то жутко непонятное и заставляли чувствовать пустоту внутри. И жаль, что с быстро нарастающей аудиторией точно также быстро появились хейтеры. Они затмили сознание закомплексованного парня. И как бы настоящие поклонники его творчества не старались вразумить его, поддержать, всё это выходило очень плохо. Потому на один комментарий, что его текст отстой, не хватало сотни положительных.
Поэтому проблемы Хана настолько велики, что желание прогуляться по вечно-бесконечному небытие уже не кажется простым желанием. Наоборот, он во всём ищет знаки, подсказки и символы. Джисон сходит с ума в своей однокомнатной квартире ровно до того момента, пока в ней не появился Минхо.
Ли Минхо — друг Хана. Он появился в дождливый холодный день. Когда Джисон думал, что записывает последний текст и играет последнюю мелодию. Минхо двадцать два года, они ровесники. Хан почти ничего не знает о нём. Только то, что однажды Минхо решился и ушёл гулять по вечно-бесконечному небытие. Он растворился в чёрной пустоте легко и просто.
○ ○ ○
В тот день, когда они встретились...
Хан, сидя на жёстком полу, играет, как он думал, последнюю мелодию и тихо напевает:
— Верно, я не с-у-щ-е-с-т-в-у-ю... — но не успел и строчку допеть, как громкий грохот сзади заставил его обернуться.
Там сидел парень в наушниках и что-то писал. Стучал пальцем по бедру в такт музыке. А ещё качал головой. Джисон впервые видел его. Но словно принял за своего и продолжил петь. Совершенно упустив тот факт, что парень этот находился в его квартире. И как он сюда только мог попасть?
— Верно, я не с-у-щ-е-с-т-в-у-ю... — его вновь прервали.
— Эй, ты можешь петь чуть тише, я не слышу музыку, — голос у незнакомца был холодным. Словно в спину Джисона сама смерть дышала.
— Извини, мне нужно репетировать, — Хан посмотрел на парня с лёгким смущением.
— Ладно, Джи, на кухне есть что поесть? — спрашивал парень, вставая из-за стола. Он взял с собой блокнот с чёрным котиком и ручку с белым.
— А, ну там лапша есть, можешь её взять, — отвечал растерянный Хан.
— Отлично. Я, кстати, Минхо. Ли Минхо. Твой новый сосед, — улыбался он, стоя в дверном проёме.
Джисон опешил.
— Я — Хан Джисон. Приятно познакомится, Ли Минхо.
— Я знаю, — Минхо удалился в кухню.
Голос его был таким нежным. Хан заметил это сразу. Тёплый, тягучий и мягкий. Красивые песни про любовь ему идеально бы подошли.
— Упавший на Землю, я чужак в этом месте. Не похоже, что смогу вписаться сюда. Как бы я ни улыбался, мне так одиноко. Пришелец, пытающийся быть своим. Я громко говорю, но никто меня не слышит. — пел Джисон.
Слова текли слезами по щекам и лезвием по венам. Собственный текст доводил до истерики, заставлял вытирать рукавом чёрной кофты хрусталь с лица. За окном давно ночь гуляет в свободных ветрах. А Хан, сидя в маленькой однокомнатной квартире, мечтает улететь вместе с ней. И встав с пола, он чувствует, как в ноги втыкаются тысячи, а может быть, и миллионы иголок. И аккуратно ступая на хромых ногах, он идёт в кухню, совершенно забыв про то, что теперь живёт не один.
Здесь, в пустоте прекрасных мыслей и свете одинокой лампы, сидит Минхо. Всё также стуча указательным пальцем по бедру. Его массивные наушники скрывают уши от любого звука. Серая футболка чуть оголила белоснежное плечо, на котором немного торчали резкие линии от заката. Красные и пухлые страшные шрамы, оставленные канцелярским ножом. Чёрные шорты, что также оголяли бёдра, а на них всё те же линии. Джисон вздохнул и отправился к холодному чайнику.
Поставив железную тюрьму на плиту, ожидая закипания, Хан стал рассматривать Минхо со спины. Парень. Обычный парень. Ничего примечательного. Разве что волосы оттенка, как у Джисона. Такие же тёмно-синие. Фактически чёрные.
Минхо, отложив наушники на стол и закрыв блокнот, попутно вложив туда ручку с белым котиком, повернулся к Джисону.
Они встретились взглядом. Хан увидел там тьму ночного моря, немного бушующего моря. Там звёзды отражались в его волнующейся воде.
— Джисон?
— Да?
— Ты плакал?
— Да, — Хан помолчал с секунду, — зачем спрашиваешь?
— Твои глаза — они опухли. А щёки красные, — отвечал Минхо.
— А на твоих ногах и плечах закатные линии нарисованы. Зачем?
— Мне было больно внутри, поэтому я решил, что пусть лучше будет больно снаружи.
— Помогло?
— Более чем, — улыбался Минхо.
Чайник закипел быстрее, чем успели дрогнуть ресницы Джисона. В маленькой комнате гулял пар умершей воды и мысли парней друг о друге. В добавок — дым сигарет. Хан не курил — курил Минхо. На столе словно магическим образом появилась хрустальная пепельница с красивыми узорами и вырезами. А там бесконечное количество пепла. Словно все сигареты мира были собраны там, в пепельнице. Видимо, Минхо курил, пока Хан писал песню.
На столе стоят горячие чашки ароматного мятного чая. И Джисон, сидя на стуле за тем же столом, наблюдал, как в прекрасных руках, чуть пухленьких пальцах, лежит сигарета Минхо. Он, поднося её к губам, забирал остатки своей жизни. И выдыхал смерть через лёгкие. Позволяя ей завладеть разумом Джисона.
На следующий день всё повторяется вновь. Только теперь Минхо рядом. Джисон ночью спал на диване, а Ли на полу рядом. За столом они обсуждают музыку и рассвет. Затрагивая линии заката на теле Минхо и ножи в сердце Хана. Там розовые стёклышки от разбитых очков проделывают бесконечное количество гноящихся дыр. И Хан был готов вытащить их. Если бы мог. Проще гнить вместе с ними, чем спасти себя от себя же.
Минхо оказывается очень приятным собеседником. Он много знает и о многом рассуждает. Джисону впервые так интересно с человеком. И всё это униженное одиночное молчание, что каждый день бродило по пустой и холодной квартире, куда-то делось. Словно спряталось в угол вместе с тенями. Что раньше пугали Джисона. И ночь стала короче, но ещё холодней. Хана уже ничего не греет. Но однажды такие странные, но до чего же горячие руки легки на его талию. И сердце, изрезанное опытом прошлого, стало стучать в разы быстрее. Выталкивая маленькие крошки розового стекла. Хан всем телом ощутил то, как тише становится шёпот, но звонче становится взгляд.
Минхо обнимает Джисона и всё становится невыносимо.
Джисону мало. Мало объятий во время написания музыки, мало объятий с утра. Мало объятий перед сном. Мало объятий во сне. Прошёл ровно месяц со дня знакомства с Минхо. И как так быстро Хан успел к нему привязаться — непонятно. Просто теперь он зависим. От его тихого ночного шёпота с пожеланиями доброй ночи. Он зависим от совместного пения, зависим от совместных ужинов. Так хочется, чтобы этого было больше, но только этого словно не существует.
А сегодня... На мосту, где вечно гуляет закат, сидит паренёк. Джисон смотрит вперёд, вспоминая раскрашенные части тела Минхо. Этот закат был похож на тот, что он видел у него на шее. Такой же красный острый и последний... Он видит яркий свет. Этот прекрасный пейзаж, что был написан японскими кистями. Немного синий, дальше персиковый цвет. Вокруг жёлтого солнца — бездна, что скоро заберёт его. И лишь вода под ним чуть охлаждает ум.
Над головой летают птицы, они кричат из синей высоты, что близок конец жизни. Только неясно, чьей. Джисона, а может, Минхо. Хотя его конец был три месяца назад.
Здесь, рядом с ним, сидит Хо. Он пальцами гуляет в волосах у Хана. Касается затылка и тихо треплет по макушке. Джисон, положив свою голову ему на плечо, вдыхает аромат ментоловых сигарет и наслаждается присутствием призрака.
Джисона не спасал Минхо. Хоть он и был рядом, проблемы никуда не делись. Всё становилось только хуже. Ведь теперь не хватало самого Минхо. Он настолько запутался в себе и своих болезнях, что не понимает: где правда, а где ложь.
Он свёл счёты. Теперь его ждёт счастливый конец.
— Минхо, а когда мы станем взрослыми и здоровыми, мы будем счастливы? — касаясь пальцами белокрылой бабочки, он смотрел на появляющиеся звёзды и уходящий закат. Что растворялись в темноте одиночества.
— Будем, мой лучик, — ответил Минхо, но Джисон знал, что голоса этого не существовало. Он был выдумкой.
Не было парня с таким именем. Ли Минхо — выдуманный друг Джисона. Хан сам его придумал, чтобы хоть немного это отвратительное чувство одиночества заткнулось хоть на мгновение, хоть на минутку. Поэтому Хо так внезапно появился в жизни Джисона. Правда, нелепая затея превратилась в болезнь. Хан болен, а лечиться не хочет. Иначе пропадёт Минхо, иначе пропадёт сам Хан.
Джисон недавно был на кладбище, он посещал могилу старого друга. И проходя мимо мраморных надгробий остановился на одном. Оно было украшено цветами, а рядом записки поклонников о том, как они сожалеют. Взяв одну из них в руки, Джисон прочитал:
«Нашему любимому и прекрасному певцу — Ли Минхо, что так любил белокрылых бабочек. Твои истинные фанаты».
Как оказало позже, почитав чуть большее количество записок, Джисон узнал, что этот самый Ли Минхо страдал от депрессии. И решил покинуть этот Мир вслед за любимым человеком с именем Ли Джисон.
Хан просто навязал себе ведение этого парня. Минхо — подобие фотографии на надгробии. Ещё и имя помогло.
Поэтому они сидят, собирая звёзды в карманы. Воду путают в волосах, а ветру разрешают коснуться души. Закат ушёл, дав место тьме. Джисон дал прогрессировать болезни. И разрешил Минхо его поцеловать.
Холодное касание горячих губ оставляли ожоги на сердце. И кончики пальцев, что лихо тряслись, просили лишь одного — наконец долгожданного упокоения. Слёзы стекали по малиновым щекам, но Минхо вытирал их краем своей толстовки. Джисон сейчас счастлив. Впервые за долгое время. Разрывая нежный трепетный поцелуй, они прыгнули вниз, собирать звёзды с глади воды в карманы.