Знаешь ли ты, какого это?

Она боится. Боится перейти ту грань, которая опять повторит прошлые ошибки. Заставит вспомнить старые шрамы, растормошить раны, в мясо, до боли, до судорог. Ей страшно, но даже так, она продолжает бороться с этим. С собой и теми воспоминаниями, которые не дают вдохнуть, застревая где-то поперёк горла. Каждый её день в камере вынуждает проигрывать на повторе по сотни, а то и тысячи раз, ту картину. Глаза, которыми она тогда на неё смотрела, это был настоящий, чистый страх. Словно вся собранная в один комок боль застряла в этих бездонных впадинах. Вай обещала, давала слово, а потом нарушила, оставила и не смогла ничего сделать. Ничего.

Каждый день - агония. Каждый день она бьет о стену руки до крови, пока костяшки не покрываются слоем застывшего месива, пока последние силы не выходят в крике сквозь сжатые крепко зубы. Её не понимают, никто не сможет понять. Пережить и ощутить на собственной шкуре, каково это, потерять всё. Всех, кто был тебе так дорог. За кого ты клялся держаться до последнего. За всю прожитую жизнь Вайлет осознала одну вещь. Чтобы жить, нужно выживать. В этом мире, только так.

* * *

Тёмные улицы мелькают в глазах, поворот за поворотом, они куда-то идут, но пелена, что накрыла разум, никак не хочет рассеиваться. По голове словно кувалдой отбивают ритм, выбивая под дых, от чего с каждым шагом становится всё тяжелее вдохнуть. Ей кажется, под рёбрами дыра, что ещё одно движение и органы смещаются в целостную кашу. Во рту набирается горький, неприятный, стальной привкус. Разве не смешно? Шавка. Снова придётся зализывать раны, затыкаться в углы и собирать крупицы оставшиеся силы. Какое же это привычное ей чувство.

— Куда теперь?

Чужой, но такой знакомый голос, пробирается через глубины мыслей, он будто выбивает дверь, приводит в чувство.

Кейтлин на износе, она совсем не знает куда можно пойти. Где залечь на дно, чтобы люди Силко не нашли, не добрались, оставили в покое, хоть на минуту. Заун совсем не кажется ей хоть немного безопасным, ни на грамм. Она будто в болоте, куда не ступи, нога проваливается сильнее, утопая в безысходности.

Девушка озирается, пытаясь ухватиться за любую зашарпанную тропу, ведь дозваться до красноволосой, что всё ещё в бреду, не получается. Если она сейчас не поторопится, нести уже придётся не человека, а бездыханное тело.

— Вай, прошу, очнись, — шепчет отчаянно Кирамман, потряхивая за плечо напарницу. Сзади, кажется, уже в метрах ста, слышится крик людей, которые нагоняют с каждой секундой. — Вай!

— Подойди к краю, — хрипит, еле выдавливая из себя жалкие пару слов.

Она всё ещё не в силах полностью сориентироваться, где они находятся и сколько осталось времени, но заметить яркий неоновый свет и понять, что это за рыхлое здание, получается.

— И куда ты собираешься идти? — Кейт делает неуверенно шаг к краю уступа, ощущая леденящий ветер, который теребит пряди, разбрасывая в разные стороны. Это сумасшествие. Она не может. Здесь только разрушенные обвалены и торчащие из скал остатки дерева. Должен быть другой способ. Должен быть.

— А разве не видно? — ещё и ухмыляться осиливается, когда от бывшей серой майки и прежнего цвета не осталось, окрашивая всё в алую кровь. — Тут дорога ведёт только вниз.

— Погоди! — слово слетает с уст, но обрывается так же быстро, как и Вай, что исчезает за тонкой гранью обрыва.

У Кейтлин словно земля из-под ног уходит, когда чужое тело летит вниз, небрежно цепляясь из последних сил за куски выступающих досок и соскальзывая, падает. Пыль поднимается вверх, окутывает лежащую и медленно оседает, пока чертыхающийся Миротворец спешит быстрее спуститься на дно.

— Мы оторвались, вряд ли они такие же сумасшедшие как ты, чтобы совать носы в эту помойную яму, — подводит итоги Кирамман, спрыгивая с последней доски и аккуратно забрасывая тяжёлую руку девушки себе на плечо. Она впервые видит настолько прогнившие углы Зауна, и то, во что превратилась человеческая жизнь с этим «мерцанием». Здесь темно, хоть глаз выколи, дышать даётся с трудом, от чего легкие будто тисками сжимает. Неприятная сырость, громкое как гром эхо и они. Те, кого сложно уже назвать людьми. Те, кому уже маловероятно нужна хоть кая-то помощь, не считая новой дозы.

Тусклый свет фонаря разрезает окутывающий их мрак, попадая местами на тех самый существ, которые тут же скрываются в тени, исчезая, словно крысы. Они пугают, но ещё больше страшно от того, что висящая на плече Вайлет молчит, опустив голову.

— Вай, — выходит тихо, но голос подхватывает проносящийся ветер, отбивая его от стен и пуская отголоски куда-то вдаль.

— Дом.

Заунка почти вовсе не шевелит губами, сил даже на такое не хватает. Рука, лежащая на животе, полностью пропитывается липкой кровью, неприятно соскальзывая с пояса.

Кейт оборачивается и завидев то самое рыхлое здание с блеклым неоновым освещением, направляется туда, стараясь меньше обращать внимания на исчезающих при свете «людей». Сейчас им нужно быстрее добраться до любого укрытия и залатать раны, ведь обмякшая в руках Вай вряд ли готова хоть как-то давать сейчас отпор Силко. От её хриплых вдохов и тяжёлого сопения, внутри, что-то больно ёкает, поднимаясь прямиком вверх и застревая в горле. Хочется помочь. Только чем? Тут, в нижнем мире, выживает сильнейший, а если есть раненный, его сжирают заживо. Ведь слабым не место в Зауне. В Зауне нет слабых.

— Ещё немного, — Кейт больше успокаивает себя, нежели шипящую от боли напарницу.

Когда двери наконец поддаются силе и со скрипом открываются, пропуская внутрь бешеный сквозняк, синеволосая тут же обводит помещение взглядом, натыкаясь на множество детских рисунков, гамак и признаки того, что тут точно кто-то жил. Её глаза ловят, что-то наподобие кровати, хотя это больше походит на обычный низкий стол, который покрылся плесенью, а где-то даже развалился. Она долго не думает. Обессиленная Вай уже через минуту оказывается на нём, опираясь спиной о стену и стараясь держаться в сознании, но не выходит, глаза то и дело закатываются, а последние капли сил покидают.

— Чёрт, — Кирамман оторопело стоит, и не знает, как решить то дерьмо, в которое они вляпались.

Вайлет. Её футболка уже насквозь пропитана кровью, а комната быстро и незаметно наполняется запахом стали, что на язык ложится.

— Нужно…

Рука тянется к заднему карману доставая оттуда белоснежный платок. Кейтлин нужно хоть как-то остановить кровь, любым способом, но она должна это сделать. Поэтому первое, что приходит в голову, это избавиться от грязной тряпки, которая уже ничем не пригодна. Хватаясь за края чужой куртки и намереваясь стянуть её прочь, она останавливается, точнее её останавливают. Вай всё ещё в сознании, и всё ещё жива, так что сделать это не получается.

— Только через мой труп, — хрипит девушка, сжимая своей рукой чужую и поднимая тяжелый расплывчатый взгляд. В её глазах уже не видно того упорства, или давящей силы, в них боль, горечь и ещё какое-то неизвестное Кирамман чувство. Словно окутывающая каждый атом печаль.

— Если ты сейчас не отпустишь мою руку, то мне придётся и правда труп реанимировать, — чеканит синеволосая, почти ругаясь на упёртую заунку, которая почему-то бегает глазами по углам дома, то и дело делая тяжёлые вздохи. Но её не хватает. Сознание всё же летит к чертям, а последние картинки перед глазами вновь заставляют сердце остановиться.

«Паудер»

* * *

— Вай.

Кажется, будто она снова видит родную мать. Та взволнованно смотрит ей в глаза, смотрит и зовёт. Неужто всё это было лишь страшным сном? Смерти, окружающие её? Мёртвые лица близких и застывшие на них эмоции? Ей это просто приснилось?

— Вай!

Голос снова повторяет собственное имя и зрачок плывёт, как и стоящий перед ней человек. Будто она под воду ныряет, вот-вот и захлебнётся. Хочется руку протянуть, коснуться, дотронуться до такой родной кожи, почувствовать ту нежность, что когда-то дарила ей мать, но которая так быстро погасла, стоило ей лишь взглянуть в стеклянные глаза в огне. И она готова кричать, лишь бы не слышать радостный смех сестрёнки, что переходит на плач, а потом и вовсе исчезает, удаляясь куда-то в тишину.

— Вай, ты меня слышишь?

Ей что-то льют прямо в горлянку, и в памяти тут же всплывают отвратительные воспоминания. Она ведь была тогда ещё обычным ребёнком, но в тюрьме не дают никому поблажек. Не выжил. Не отбился. Не убил. Убьют тебя, заставят глотать собственное дерьмо, запихивая тебе его в глотку, пока слезы на глаза не навернутся. Будут душить ночью, пока не потеряешь сознание. Будут бить, пока каждая конечность не сломается. Они сосчитают все твои кости, каждый волосок на голове, они ногами будут топтать, плевать им хотелось на то, что ты ребёнок. Что, чтобы вдохнуть полной грудью, ты придерживаешь рёбра, ведь они всё ещё не срослись после предыдущей ночи. Что, чтобы лечь набок, тебе приходится биться в агониях, сдерживая всю боль внутри.

Люди, это чудовища, и она это знает собственной шкурой, на которой места живого нет. Шрамами, которых настолько много, что пришлось бить татуировки, закрашивая исполосованную спину, чёрными чернилами. Она всё помнит, она не жила - выживала. Но ненавидит она не тех, кто сотворил с ней это, а тех, кто запихнул в такое место. Кто оторвал от сестры, не дал ей вовремя быть рядом. Забрал всё. Миротворцы. Они хуже чудовищ. Они твари, которые должны лежать на дне этой ямы. Миротворцы, они ведь все одинаковые? Да? Все? До единого?

Адская боль пробивает каждую молекулу, каждый сантиметр, частичку тела. Она проходит от головы и до пят, словно ток, выжигая, оставляя немеющую тягу. И Вай наконец-то чувствует это в полной мере, всё то, что собралось и что она держала, чтобы не выть от боли. Сейчас, это в сотни раз больнее, в тысячи, от чего в голове быстро пустеет, а глаза распахиваются в диком ужасе. Девушка сама себя не слышит, но она кричит, ведь в ушах звоном звенит, а тело содрогается, когда она сгибается пополам, пытаясь сдержать подходящую к горлу рвоту. Но это не рвота, это ком, глыба.

Её ловят. Ловят в цепкие руки и крепко прижимают к себе, аккуратно укладывая обратно. В грудной клетке сердце разрывается, оно колотится как сумасшедшее, кажется, ещё немного и она его выплюнет. Всё сжимается и снова отдается адскими муками, стоит ей только прислониться к холодной стене. Она хрипит, воет, скулит как собака, терпит, сжимая руки в кулаки до побеления. В глазах плывёт, картинка нечеткая, но до ушей наконец-то доходит чужой, тихий, будто эхом повторяющийся голос.

— Тихо, тихо, тихо.

Он будто в щели пробирается, заползает в самые корни мозга, оседает туманом. Взгляд медленно, но всё равно улавливает знакомые черты лица, и первое, что чётко видит Вайлет, это голубую гладь. Ступи, и утонешь, будешь спускаться на дно, которого просто не существует. Будешь захлёбываться в этой синеве, окутывающей изнутри. Её глаза, словно океан, куда не посмотри, а найти ему край не удастся.

Близко, очень. Вай чувствует теплые, мягкие и такие непривычно успокаивающие ладони на лице. Она чувствует чужое горячее дыхание. Она заглядывает лишь раз в глаза напротив, и просто не успевает выбраться из их плена. Ей впервой видеть такой взгляд. Она тянется тяжёлой дорожкой вниз, и замечает полоску сжатых крепко губ. Они дрожат, словно она хочет, что-то сказать.

— Ты в порядке?

Кейтлин, всё ещё мелко дрожит. После услышанного отчаянного воя, сердце кровью наливается. Ей в жизни не доводилось встречать настолько давящего крика, настолько тяжёлого взгляда, как у этой девушки. В нём так много боли, что ты просто теряешься в этой бездне. В густом тумане, в омуте, что засасывает, бросает лететь вниз. И она давится словами, которые так и норовят слететь с уст.

— Да, — туго, но всё равно Вай отвечает.

— Господи, — Кирамман, всё же не выдерживает, хватаясь за плечи девушки, и крепко обнимая, на что та, лишь болезненно шипит. 

— Что ты мне дала? — в голосе слышатся ноты недоверия, красноволосая не может понять одного, зачем Миротворцу так переживать за её жизнь. Неужто она настолько важная пешка в игре, что даме из Пилтовера приходится так актёрски играть?

— Главное, что ты жива, остальное уже не важно.

Кейт быстро отстраняется от девушки, и отходит подальше, пытаясь привести разум в чувство. Мысли в каше, летают, носятся в голове как саранча, а глаза места себе найти не могут. Ей хочется ещё раз посмотреть в этот туман, в эти серые и такие глубокие впадины. Хочется опять дотронуться до холодных щёк, провести по ним пальцем, ощутить подушечкой маленькие ссадины и вдохнуть как можно глубже этот запах. Терпкий, солоноватый, отдающий сталью. Но она лишь напряжённо прикрывает глаза, дабы на минуту отвлечься.

— Зачем? К чему такая забота, кексик? Я настолько важный свидетель в твоём деле? — с досадой, некой ядовитостью.

Вай сама не знает зачем она это говорит, но вырывается. Ведь не хочется верить, что Кейтлин не такая как все. Ведь так будет проще. Она знает, ей уже что-то мешает ненавидеть этого Миротворца, но так нельзя. Она давала себе слово - они все одинаковые, других и не будет. И Кирамман тоже ищет себе выгоду, не может быть иначе. В этом мире в доброту не сыграешь. В хорошего человека, в искренность, в честность, тут не существует таких слов вообще, особенно когда вас разделяет настолько большая пропасть как верхний и нижний город. Вайлет понять не может, голову ломает, пытается найти этому объяснения, вот только его нету, ведь и причины на то, тоже.

— Что? — напарница недоумённо поднимает бровь, блестя сапфирами в темноте.

Полная растерянность. Она даже и не думала услышать такое в свою сторону. Эти пропитанные какой-то неизвестной обидой слова, как яд. Сковывают, не дают сказать, рот открыть, будто заключение, а вовсе не вопрос. Почему? С чего настолько ярая ненависть, такая чистая злость в сторону верхнего мира? Она понимает, многое произошло за эти года. И война — это, наверное, уже окончательный результат тех ошибок, которые допустили обе стороны. Но они всё равно одинаковые, что Заун, что Пилтовер. В них живут люди, такие же, как и везде. Тогда почему? Что заставляет эти пепельные глаза питаться такой адской печалью?

— С черта ли тебе было тащить мою тушу? Оставила бы там. Я думаю, ты уже и так достаточно узнала, чтобы справиться в одиночку.

Красноволосая медленно выпрямляется, шарясь рукой у раны. На удивление кровь остановилась, вот только притупленные отголоски боли всё ещё где-то присутствуют, это и неудивительно. Она кривится, волосы назад пятерней зачёсывает, по вискам всё ещё медленно стекают капли холодного пота, а ожог на щеке неприятно щиплет. Девушка бросает взгляд на стену, где виднеются размытые временами рисунки, и скулы сводит в судорогах.

— Вот, значит, как ты на меня смотришь.

Этот тон настолько подавленный, что Вай нервно сглатывает, поворачиваясь к Миротворцу. Кейтлин не обижена, вовсе нет. Эти эмоции не разобрать и от этого становится ещё хуже. Извиниться, сказать, что произнесённые слова просто страх, боязнь довериться? Всё одновременно, лишь бы не видеть этого тяжёлого взгляда.

— Я… закрыли тему, я сказала лишнего, — зарываясь пальцами в волосы и утыкаясь глазами в землю бубнит красноволосая. Её голос хрипит, ломается и душит.

— Что с тобой случилось? За что ты сидела в тюрьме? Вай, что ты держишь в себе? — она говорит это настолько сипло, что дыхание перекрывает, воздух словно исчезает, перестает поступать в легкие.

Вайлет дрожит, хватку на голове сжимает, будто намереваясь вырвать клочок волос. Всё мельтешит, каждый момент из жизни проносится словно холостая пуля со свистом. Её не легкие, но такие по сравнению с тем, что сейчас есть – дни. Те беззаботные часы, когда она могла лететь над крышами, мчаться, минуя знакомые дома. Срываться с брамы и видеть, как под ногами исчезает земля, как ты паришь, словно птица. Она любила то чувство, до коликов в кончиках пальцев, до бешено колотящегося сердца и ощущения свободы.

Картинки сменяются и вот она уже стоит над таким неестественно изуродованным телом. Над человеком, которого она называла своей «семьей». В голове будто на повторе звучит тот отчаянный плач младшей сестры, тот гром и не щадящий дощ. Он лил, заливая слезы и улицы, крики и сознание, он окутывал холодным пледом, словно обволакивая каждую частичку.

— Нет… нет.

Улыбается иронично, шепчет, просит, желает вернуть всё назад, исправить ту самую роковую ошибку. Изменить свою судьбу, перемотать время, лишь бы прекратились эти безуспешные попытки на существование.

— Тебе не понять. Вам всем не понять. Ты не знаешь каково это, — Вай брови к переносице сводит, челюсть сжимает, кажется, зубы сейчас в порошок сотрутся. Хочется сказать. Хоть кому-то выплеснуть всю ту гниль, что она держит в себе уже столько лет. Тот яд, который отравляет её изнутри, не дает дышать, тлеет, заставляет органы чернеть. — Моя жизнь, это сплошной ад, которому края не найти. Куда не глянь, а все близкие мне люди уже давно червями съедены. Разве тебе знакомо это чувство?

И Кейтлин готова поклясться, что внутри душу на части разрывает. Что она мечется, кричит, спрашивает:

«В чём они все провинились? Почему мир раскололся?
Почему ей так сложно понять сидящую напротив девушку?
Почему они настолько разные? Почему?»

— Тебе так интересно, что я держу в себе? Интересно почему я оказалась в клетке, как последнее животное, будучи ещё ребёнком? — она поднимается, её глаза горят огнем, туман накрывает, становится гуще тьмы, что ждет их за дверью.

Вайлет к стене подходит, рукой по рисункам проходится, размазывая очертания синего мелка, вглядывается в мозолистые руки. Перемотанные старыми бинтами, сухие, стертые в кровь, они совсем не как в детстве. И внутри, что-то с треском ломается. – Я тогда так отчаянно верила, что мир изменится. Что мы с сестрой будем так же безудержно смеяться поздними вечерами у отца на коленях, под мамины рассказы. Но верить в сказку нельзя, ведь потом, ты просто не сможешь смириться с реальностью. С тем, что люди дохнут как мухи, что в переулке каждый день кто-то умирает от сломанных костей.

Голос хрипит, соскакивая и ломаясь на каждом слове. Тяжело забыть воспоминания, но ещё тяжелее убегать от них, когда они шрамами написаны на теле. И Вай хочет их забыть, закрыть, стереть, но чем сильнее она стараешься это сделать, тем больше помнит про них. Тем глубже они делают надрезы в памяти, оставляя рубцы. Больно, до чертиков больно.

— Я лишилась всего.

Горько. От самого осознания.

— Меня лишили всего.

Кирамман не выдерживает. Её словно убивают. Пронизывают, бьют этими словами прямо в лицо.

— Кексик, тебе меня не понять, как и другим. Зачем утруждать себя этим дерьмом? — как же устало она сейчас улыбается.

— Да. Мне не понять, но эта боль…

Опять Вайлет забывает, и слишком долго смотрит в этот океан. Тонет, падает, спускается ко дну, не в силах больше подняться за дозой кислорода.

— Прошу, дай мне забрать хотя бы частичку её, — неуверенные шаги.

Кейт. Она не понимает, тело двигается само. В голове сейчас ураган, что сносит, выбивает любую всплывающую мысль, прочь. Ей хочется опять дотронуться. Почувствовать этот холод и согреть. Впитать всё, каждый атом печали, каждую частичку боли. Обнять и дышать уже вовсе не пыльным воздухом Зауна, не прозрачным Пилтовером, а ею. И только ею. Этим стальным, но таким убивающим ядом. Задохнуться, и больше не видеть этого взгляда. Не слышать слов, что как нож. Медленно заходит под кожу, разрывая ржавым металлом. 

— Что ты де…

Не успевает.

Кирамман прижимается, словно та вот-вот исчезнет. Словно забрать печаль пытается, столкнутся сердцем и забиться в одном ритме. В бешеном танце, в сумасшедшем водовороте. Она дышит сдавленно, тяжело. А Вай нет.

Воздух. Она не может найти его, понять как наполнить легкие. Как не задыхаться, когда чужие руки бережно обнимают, когда тело будто кипятком обжигает её дыхание в шею. Когда синие волосы щекочут ключицы, а из грудной клетки, что-то вырваться пытает.

Кейтлин глаза поднимает, и до нее доходит - она уже давно утонула. Её судно пошло ко дну, его разнесло в щепки, разорвало на части.

— Мы слишком разные, — боится довериться. Она отталкивает, хотя понимает - дышать без неё, уже не сможет.

— Вай, — Кирамман лбом в плечо втыкается, от чего в виски бьет барабанами. — Прошу, подай мне лишь руку, и я перепрыгну ту пропасть.

— Кейт, я не могу, — она впервые называет её по имени. Сердце удар пропускает.

— У меня получится.

И Кирамман больше не просит, душа криком взвывает, от чего девушка верх тянется, нарушая правила, законы. Забирая, вырывая всю боль, всю горечь, что таится в самих глубинах. И Вай не может. Она теряется, застревает между пропастью, разрываясь на части. Тонет и не собирается всплывать.

— Не пожалей о выборе, — шепчет, когда глаза напротив темнеют, пеленой накрываются и дорога назад, окончательно исчезает. — Не пожалей.

Грубо, но так отчаянно. Вайлет хватается, зарывается пальцами в чужие волосы, считая пятерней локоны. Углубляя, пробуя на вкус такие тягучие и до неприличия мягкие губы. Ей будто крышу сносит, вырывает с мясом. Она уже и забыла, как это, когда тебя насквозь чувствуют. Когда суставы сводит от этого ощущения.

— Пообещай, — будто умоляет, просит, чтобы дали слово, чтобы не оставили. И Кейтлин не отвечает, лишь ближе жмётся, руки на плечи закидывает, держась, пытаясь удержаться.

Воздуха совсем не хватает, его нету. Сколько не набирай в легкие, а без толку. Вайлет слышит каждое сдавленное мычание, когда её руки спускаются на талию, прижимая крепче. Когда она не выдерживает и придавливает чужое тело к стене. Поцелуй разрывает.

Кирамман не здесь. Она давно забылась, потерялась в этом тумане, выхода найти не может. Пелена мешает разглядеть хоть что-то, сердце, кажется, в горле бьется. Тело огнем горит, стоит той только коснуться. А Вай и касается. Губами по шее мажет, дышит и не может кислорода набрать. Ей нужна сейчас только она, к черту весь этот прогнивший мир. Она сделала выбор и не пожалеет о нём.

— Черт, — шипит, рычит девушка, когда синеволосая в бреду глаза закатывает, выдавливая остатки воздуха сквозь крепко сжатые зубы. Когда до ушей доходит такой тихий, но выбивающий из колеи, стон.

Она проиграла.

Зубы режут кожу. Клыки плотно смыкаются на ключице, кажется, пробивая насквозь. И Кейт это чувствует. Чувствует и волосы крепче сжимает, отбрасывая голову назад. Она готова хоть всё тело ей на съедение отдать, только бы это не прекращалось. Она не выдержит.

Вайлет языком ранки зализывает, дыханием ожоги оставляя, пальцами очерчивая изгибы тела. Она о стенку опирается, давит, накрывает, обволакивает.

— Не здесь, только не здесь, — хрипит, и отстраняется, пытаясь привести в чувство сердцебиение. Губы искусаны, разбухшие, красные, как и кончики ушей. Глаза такие опьяняющие, что Вай оторваться от них не может. — Ты прекрасна.

Сдавленно и так низко звучит эта фраза, что Кирамман не выдерживает, руку чужую кладет себе на грудь, чтобы она почувствовала, как сердце беснуется. Как ей начхать сейчас на обстановку, на убитый дом и запах плесени.

— Мне плевать.

— А мне нет, — прижимаясь к чужому лбу глаголит красноволосая, и последний раз касается истерзанных губ. — Детка, ты всё равно от меня никуда не уйдешь, но сейчас нам нужно валить отсюда как можно скорее, пока люди Силко не осели во всех углах Зауна.

Черт бы побрал их. Этих людей. Но выбор сделан, и они обе это знают.