ГЛАВА ТРЕТЬЯ
– Доброе утро, доктор Стенли, – после утреннего обхода главного врача доктор Браун решил незамедлительно навестить своего коллегу.
– Доброе утро. Я вас внимательно слушаю, у меня много работы, поэтому...
– Я хочу лечить пациента Ричарда Ло.
Доктор Стенли ухмыльнулся.
– Но ведь он абсолютно здоров и совершенно не нуждается в вашей помощи. Пациент, назвавший себя Ричардом Ло, заплатил нашей клинике за десять ночей пребывания в наших роскошных апартаментах с трехразовым питанием. А какой у нас хвойный, чистый воздух! Поистине изумительное место. М-мм...
– Я хочу продолжить лечение своего пациента. У меня возникли сомнения по поводу того, что мой пациент здоров. Все мы допускаем ошибки когда-нибудь, докГлава третья
– Доброе утро, доктор Стенли, – после утреннего обхода главного врача доктор Браун решил незамедлительно навестить своего коллегу.
– Доброе утро. Я вас внимательно слушаю, у меня много работы, поэтому...
– Я хочу лечить пациента Ричарда Ло.
Доктор Стенли ухмыльнулся.
– Но ведь он абсолютно здоров и совершенно не нуждается в вашей помощи. Пациент, назвавший себя Ричардом Ло, заплатил нашей клинике за десять ночей пребывания в наших роскошных апартаментах с трехразовым питанием. А какой у нас хвойный, чистый воздух! Поистине изумительное место. М-мм...
– Я хочу продолжить лечение своего пациента. У меня возникли сомнения по поводу того, что мой пациент здоров. Все мы допускаем ошибки когда-нибудь, доктор Стенли.
– Интересно, что заставило вас изменить мнение за ночь. Не поделитесь со мной?
– Нет.
– А жаль... Значит, хотите, так сказать, взять реванш и довести до конца начатое вами дело?
– Именно это я пытаюсь до вас донести.
Доктор Браун разговаривал с доктором Стенли, психиатром с сорокапятилетним стажем, занимавшим в клинике должность главного врача, как с равным себе. Этот кабинет принадлежал ему, Фредерику Брауну, но до поры его арендовал другой человек, у которого пока еще стоило спрашивать разрешения и советоваться по многим поводам.
– Я подумаю, давать ли вам историю его болезни.
– Оставьте ее себе, доктор Стенли, от нее все равно нет никакого толку, она пуста. И это вы обязаны сейчас уговаривать меня взять этого пациента себе. Это ведь ваша игра, да?
– Почему вы позволяете себе разговаривать со мной в таком тоне, доктор Браун? Вы в этой больнице человек новый, вы не знаете ни меня, ни моих коллег, ни моих пациентов. Вы, юноша, позволяете себе врываться в мой кабинет, когда вам вздумается, вы считаете для себя приемлемым хамить мне, человеку, который является для вас прямым начальником, и говорить, что вздумается. Я напишу тому, кто вас сюда направил, письмо о вашем поведении и вашем отношении к руководству больницы. В устной форме я сегодня же сообщу и директору...
– Мне все равно, донесете вы на меня или нет, доктор Стенли. Если вы меня хотите проверить, я готов играть в вашу игру. Сообщите, будьте добры, Гарри, чтобы сделал мне дубликат ключей от палаты номер 36. Я берусь за это дело.
Фредерик захлопнул дверь кабинета и направился к лестнице. Больше всего на свете он хотел сейчас только одного – встретиться со своим пациентом.
* * *
Перед палатой, где находился его пациент, доктор Браун остановился и заглянул в синие, как ирисы, глаза молодого юноши. Это был тот самый молодой человек, который был аутистом. Он не смотрел в глаза Фредерика – куда угодно, только не в его глаза. Его взгляд был таким, словно он только что потерял какую-то вещь и теперь пытается ее везде найти. Этот юноша был чистым и ухоженным и занимал соседнюю палату под номером 35, в отличие от своего очень странного соседа он мог перемещаться по больнице абсолютно свободно.
Доктор Браун хотел поздороваться с молодым человеком, но почему-то не стал, а вместо этого подождал у запертой двери санитара Гарри. Тот достал из кармана ключ от палаты. Перед тем, как войти внутрь, Фредерик спросил:
– Гарри, вы приносите ему еду три раза в день?
– Да. Верно.
– Вы кормите его с ложки?
– Да.
– Он ест?
– Конечно.
– Охотно ест или без особого аппетита? Кто из докторов, кроме меня, наблюдает моего пациента?
– Всегда ест хорошо. Доедает и допивает всегда все до дна. Доктор Стенли приходил раньше. Но в последний раз у них с Ричардом конфликт был...
– Что за конфликт?
– Не знаю, доктор Браун, доктор Стенли передо мной не отчитывается, а я не подслушиваю их разговоры. Я могу сказать вам точно, что он ходил к нему месяц, а потом перестал ходить, попросил надеть плотную черную повязку ему на глаза, оставить его в покое и кормить по расписанию.
– После чего, Гарри, доктор Стенли отнес моего пациента к особо буйным и запер его здесь.
– Я не могу вам этого сказать, доктор Браун, иначе меня уволят.
– Я так и думал. Хорошо, открывайте палату.
Гарри вставил ключ в замок.
– Погодите... Только между нами, – сказал Фредерик шепотом. – Мой пациент достаточно умен и может отличать день от ночи по тому, когда вы приносите ему в палату еду, даже если вы не говорите ему, сколько времени. Я бы хотел провести небольшой эксперимент. Попробуйте приносить ему завтрак не в девять утра, а в обед, скажем, в два часа дня, подогрейте пищу и принесите ему в палату. А обед, в свою очередь, перенесите на ужин. А ужин приносите к полуночи. Понимаете меня, Гарри?
– А доктор Ст...
– Он не против и разрешил мне применять любой метод лечения. То, что я вам сейчас сказал, – это мой метод. Передайте санитару, который вас заменяет, чтобы приносил еду, как я сейчас сказал. Вы точно меня сейчас услышали, Гарри? Это важно.
– Конечно, доктор Браун. Я буду делать, как вы сказали.
– Спасибо, а теперь открывайте дверь.
Гарри открыл дверь в темное помещение метров тридцати в длину, в конце которого лежал человек и громко дышал носом. Фредерик включил свет и отпустил санитара.
– Здравствуйте, Ричард.
– Доброе утро, доктор Браун.
Фредерик пришел к своему собеседнику с пустыми руками. Ему не нужен был ни лист, ни карандаш, ни пустая история болезни. Он занял свой стул, который, казалось, был предназначен только для него одного.
– Вы умерли вчера утром, Ричард, от сердечного приступа. Как мне теперь вас называть?
– Я умер?
В голосе пациента прозвучало неподдельное удивление.
– Да, в десять утра в Риме, за своей печатной машинкой Brother в одном из уличных кафе. Как вы и говорили.
– Как я говорил что, доктор?
– Что вы стары и сейчас умрете.
– Я не стар, доктор Браун. Не настолько, чтобы умереть сейчас.
– Как я понимаю, вы хотите сказать, что не говорили вчера о том, что вы пишете о любви. Когда я спросил у вас вчера, пишете ли вы, лежа на полу в этой комнате, вы ответили мне, что не можете не писать и что даже сейчас пишете, находясь на одной из центральных улиц Рима. Вы без лишней скромности признались мне, что вам восемьдесят лет и что вы страдаете болезнью Альцгеймера. А сейчас вы хотите сказать, что не произносили вслух ничего подобного?
– Я не говорю вам, что такого не было. Если вы утверждаете так уверенно, значит, все так и было, но я не помню этого. Я не лгун, доктор, ложь ведет...
– Ложь ведет к бездне, а вы ясно видите свой путь. Это я уже слышал, безымянный человек.
Пациент ничего не ответил на это.
– Если я умер вчера, доктор, то принесите на мою могилу цветы. Настоящие, живые, терпеть не могу искусственных.
Фредерик посмотрел на искусственный тюльпан в вазе на столе. Доктор Браун принял правила этой игры и решил забрать у своего соперника пешку.
– Вы умерли, так и не дописав свою последнюю поэму.
И на это его собеседник ничего не ответил и не стал исправлять неуместное в данном предложении слово – «поэма». Не так уж и прост оказался соперник, как подумал про себя человек, который привык всегда до конца сражаться и побеждать.
– Жаль. Поэмы красивее, чем люди, – спустя некоторое время ответил писатель, который умер вчера.
– Она называлась «Родимое пятно». Не помните?
– Очень красиво. Но нет, не помню, доктор.
– Плохо. Знаете, еще вчера я думал, что вы абсолютно здоровы и несете всякую чепуху, любую ахинею, которая только взбредет вам в голову. А теперь я считаю, что вы больны, но точный диагноз я не могу поставить, не исследовав все симптомы. Вы поможете мне вас вылечить? И как вы хотите, чтобы я вас называл?
– Называйте меня Безымянным, доктор.– Хорошо. Безымянный, вы видите сейчас меня?
– Нет.
– Почему? Потому что в этой повязке нет щелей?
– Не поэтому, доктор. У меня закрыты глаза.
– Так откройте их! – повелительно сказал доктор Браун.
– Не хочу, – спокойно ответил его собеседник.
– Почему?
– Они устали.
– Вы сейчас пишете, Безымянный?
– Нет.
– Потому что вы мертвы, а вашу печатную машинку выбросили на свалку или потому что нет вдохновения?
– Нет, доктор. Я не пишу, потому что нахожусь в психиатрической клинике со связанными руками. Мне кажется, что вы сейчас издеваетесь надо мной.
Доктор Браун невозмутимо продолжал.
– Кто вы, Безымянный? Сколько вам лет? Живы ли ваши родители, есть ли у вас дети?
– Я не знаю, кто я, доктор. И представления не имею, есть ли у меня дети.
– Вы потеряли память?
– Я думаю, что да.
– Вы попали в аварию, или кто-то из ваших близких внезапно умер, или вас изнасиловали? Есть у вас догадки на этот счет?
– Никаких.
– Хорошо, Безымянный. Если я сниму сейчас с вашего лица повязку, вы откроете глаза?
– Нет.– Вы не хотите посмотреть, как я выгляжу?
– Не хочу. Я знаю, как вы выглядите доктор. Не ваша одежда и туфли, а вы, ваше лицо, руки, шея, волосы. В моем мозгу есть картинка с вашим изображением, и всякий раз, обращаясь к вам, я вас представляю.
– Позвольте поинтересоваться, Безымянный, как я выгляжу на вашей картинке?
Перед доктором Брауном на этот раз предстал совершенной другой тип темперамента, если вчера он разговаривал с флегматиком, скрытым сангвиником, а в опасных для жизни ситуациях, в которых нужно принимать незамедлительное и точное решение, – даже холериком, то сейчас он общался с человеком меланхоличным. То есть полной противоположностью вчерашнего пациента. У доктора было такое чувство, словно в палату положили другого человека. Была вероятность расщепления на личности, но небольшая, так, по крайней мере, считал доктор Браун. Здесь было что-то соверсовершенно другое, необъяснимое, а оттого – притягательное и загадочное.
– Мне кажется, вам лет сорок, может быть, сорок пять. Вы выше меня, как минимум на голову, наверное, ваш рост метр девяносто – метр девяносто два. У вас темные волосы, темные глаза и густые брови. На шее шрам, наверное, вам кто-то пытался перерезать горло.
– Да, вы правы, Безымянный. Я служил в армии, мне было восемнадцать лет, мне пытался перерезать горло во сне мой сослуживец за то, что я переспал с его женой, что выяснилось только тогда, когда армейские друзья уже зашивали мне белыми нитками горло.
– После этого вы больше не спали с его женой?
– Спал, Безымянный. После этого я на ней женился.
– Понятно, доктор Браун, вы – романтик.
– Это было давно.– У чувств нет срока годности.
– У всего есть срок годности, Безымянный. Интересно, как вы меня смогли увидеть с повязкой на глазах. Нет, все же я абсолютно уверен, что вы увидели меня через щель.
– Это возможно, доктор Браун.
«Черт бы его побрал. Да что с ним сегодня такое? Он – как дохлая лошадь, которую пытаются привести в чувство палкой», – подумал про себя бывший солдат.
– Вы, наверное, устали. Я зайду к вам позже, может быть, ближе к ужину. Вы не против?
– Не против, доктор.
– До вечера, Р... Безымянный!
– До вечера, доктор.
Фредерик покинул палату и, когда услужливый санитар Гарри закрыл дверь на ключ, заглянул в открытую дверь рядом. Это была другая палата, просторная и светлая, с одним окном. На окне стоял горшок с хризантемой – судя по ее ухоженному виду, ей уделяли много внимания. На стенах висели фотографии синеглазого мальчика, который сидел на заправленной кровати и слушал в наушниках музыку.
Фредерик постучал в дверь. Юноша не услышал стука, так как по-прежнему слушал музыку, глядя на белую стену перед собой, время от времени кивая головой в такт. Доктор Браун не решился побеспокоить молодого человека, зайдя без спроса, он подумал, что лучше заглянет к нему в другой раз, когда тот перестанет слушать музыку. «Знакомство не должно отвлекать от чего-либо. С тончайшими инструментами следует обращаться нежно», – с этими мыслями Фредерик ушел прочь.
Будущий главный врач больницы, в которой он освоился достаточно быстро, изучил истории болезней многих пациентов, имена некоторых он записал в свой личный блокнот, чтобы незамедлительно уделить им время. Времени у доктора Брауна было много, и летело оно стремительно и незаметно, особенно когда пациент был ему интересен. Он записал в блокнот мальчика-аутиста и женщину в возрасте, которая, по мнению доктора Стенли, болела многими заболеваниями одновременно. Например, по четвергам у нее начинался панический страх при виде любого доктора в белом халате. Но как только доктор снимал халат, миссис Норис тут же успокаивалась и, как птичка, начинала сладко щебетать о самых интересных моментах своей незабываемой молодости. По понедельникам старушка забывала все на свете – имена врачей, пациентов, главных героев собственных историй, которые она рассказала практически всем. Она забывала абсолютно всех и абсолютно все, даже собственное имя, но как только наступало утро вторника, она сразу же все вспоминала и продолжала рассказывать подробности своей личной жизни, иногда весьма пикантные. Каждую субботу миссис Норис навещал ее невидимый, но пунктуальный друг – Адольф Добельманович Пульк. Он приходил в одно и то же вревремя, ровно в девять утра, и никогда за ним еще не было замечено опозданий.
Миссис Норис никогда не стыдилась своего старого друга, а потому разговаривала с ним везде: в кабинете врача, на прогулке в саду, даже в туалете... И хуже всего было то, что она разговаривала с ним о своей личной жизни, о незабвенной бурной молодости, о том, чего у нее не смогли отобрать ни склероз, ни болезнь Альцгеймера по понедельникам. (По мнению доктора Стенли, она помнила все о своих, как он выразился, «похождениях» даже в этот день, хотя пациентка категорически отрицала это. Врачу казалось, что по понедельникам миссис Норис всегда выглядит болезненно и нервно, потому что ее язык нестерпимо чешется.)
– Да... Любопытный случай, – произнес доктор Браун вслух, читая заметки своего коллеги.
Когда он обнаружил, что сегодня как раз суббота, то по-детски обрадовался и решил лично навестить легендарного Адольфа Добельмановича.– Добрый день, миссис Норис. Надеюсь, я не отвлек вас от беседы с почтенным Адольфом Добельмановичем, – сказал Фредерик, когда вошел в чистую и ухоженную палату, обои в которой были бежевого цвета. Посередине комнаты стоял письменный стол, а на нем лежала стопка старых книг с закладками, сиреневая ваза была наполовину наполнена водой, цветов в ней не было. Видно, увяли недавно, раз воду забыли вылить. В комнате было много света, единственное окно, как и у мальчика-аутиста, выходило на солнечную сторону. За кроватью около окна находился небольшой деревянный комод, на котором стоял старый граммофон, похоже, единственная старая вещь в этой комнате, если не брать в расчет саму миссис Норис. В воздухе ощущался аромат ландышей, чудесный весенний аромат, который доктор Браун никогда бы не спутал ни с чем, так как несколько лет покупал себе мыло с таким запахом. Фредерика удивило, что в палате старухи не пахло старыми пыльными платьями, скатертями, занавесками и даже газетами пятидесятилетней давности, не говоря уже об альбомах. Эта дама была какая-то другая, современная, что ли.
– Нет, не отвлекли, доктор. Адольф Добельманович вышел курить, а я сейчас как раз хотела поставить пластинку и послушать Моцарта. Присоединяйтесь! – любезно сказала она.
– С радостью, мадам. Благодарю вас.
– Садитесь на кровать, не стойте.
Доктор Браун присел. Хозяйка палаты была в розовом платье, ее губы были накрашены красной помадой, брови аккуратно выщипаны, кажется, она даже наклеила искусственные ресницы или нарастила их. По всему ее виду можно было смело заключить, что она собралась на свидание.
– А почему Адольф Добельманович не курит в комнате? – поинтересовался незваный гость.
– Он предпочитает курить на свежем воздухе и не портить воздух окружающим, – с достоинством ответила миссис Норис.
– Действительно, очень этично с его стороны. Передайте ему мое почтение, я, как человек некурящий, благодарен ему за его уважение к людям, которые не приемлют пассивное курение.
– Обязательно передам, доктор...
– Простите, я не представился. Доктор Фредерик Браун.
– Очень приятно, доктор Браун. Вы – человек новый, а потому скажите мне – по-вашему, это нормально, если мужчина приходит на свидание только раз в неделю, не чаще?
– Ну... – Фредерик задумался. – Это зависит от того, какие отношения у людей. Если свободные...
– Нет, я категорически против свободных отношений, доктор. Как и он! Понимаете, я преисполнена любовью к нему, как Джейн Эйр – к мистеру Рочестеру, я не представляю своей жизни без него.
То, что говорила эта морщинистая женщина, было удивительным и каким-то неуместным одновременно. Доктор Браун полагал, что в старости люди превращаются в сухую кору и не способны любить. Любовь – это игрушка молодых.
– Но мне кажется, что Адольф Добельманович ходит к другой... Только тс-с!
«Еще бы Адольф Добельманович не ходил к другой, мне кажется, у его ног штабелями лежат сотни таких вот миссис Норис. Почему-то этот загадочный мужчина, идейный борец против пассивного курения, питает особую страсть к женщинам из сумасшедших домов».
– Вот и он! – радостно воскликнула миссис Норис.
Почему-то Фредерику вдруг стало не по себе, он посмотрел в ту сторону, куда смотрела его собеседница, а именно – на приоткрытую входную дверь, но там не было никого. И если бы дверь вдруг легонько шевельнулась из-за сквозняка, то у доктора Брауна случился бы сердечный приступ.
Фредерик сглотнул слюну.
– Боже, если бы вы знали, Адольф Добельманович, какой у вас прекрасный молочный запах и как портит все этот табачный дым, то вы бы незамедлительно бросили курить раз и навсегда. Жаль, что вы не умеете видеть моими глазами. Кстати, я не представила вам доктора Брауна... – И старушка радостно уставилась на какой-то предмет, видимый только ей одной в воздухе, это существо парило прямо напротив дивана, на котором сидел доктор Браун. Миссис Норис обращалась к своему возлюбленному, словно он стоял сейчас перед Фредериком и дышал тому прямо в лицо. Откровенно говоря, доктор Браун еще никогда в своей жизни не испытывал подобного чувства. Он на самом деле ощутил присутствие кого-то другого в этой комнате. Нет, его обоняние не уловило запаха табачного дыма, просто он каждой клеткой тела ощутил другую энергетику.
– Ему очень приятно с вами познакомиться, доктор. Он говорит, что вы – крепкий парень.
– И мне очень приятно, передайте ему, – сказал как-то растерянно Фредерик, но затем взял себя в руки и убедил себя в том, что все это существует для нее одной, и те слова, которые сейчас он слышит, – ее мир, не его.
– Может быть, он присядет возле меня? В ногах правды нет.
– Сожалею, дорогой доктор Браун, но мы вынуждены покинуть вас. Есть такие вещи, которые хотелось бы произносить наедине, чтобы не слышал никто. Надеюсь, вы меня понимаете...
– Конечно, миссис Норис, не стану отнимать вас у Адольфа Добельмановича. Хорошо вам провести время.
– Спасибо. До встречи, доктор.
А затем старуха, обращаясь шепотом к воздуху, вышла из палаты и отправилась гулять по длинным коридорам ее большого дома вместе со своим кавалером.
Миссис Норис вернулась через полчаса, ровно к обеду, в сопровождении своего спутника. Доктор Браун тем временем стоял у окна и смотрел на белый заснеженный двор; кроме человека, расчищавшего снег, на улице больше не было никого. «Наверное, холодно выходить курить на улицу в такую погоду», – подумал про себя доктор. В комнате миссис Норис было тепло, даже слишком тепло, и он, Фредерик Браун, не смог бы здесь долго находиться с закрытым окном. Ему нужен был свежий воздух, он был человеком достаточно закаленным из-за холодного дома, который, по словам его супруги Мэри, был абсолютно непригоден для жизни.
– О, вы еще здесь, доктор... – сказала старушка, когда вошла. – Мы думали, вы давно ушли.
– Мне уйти, миссис Норис?
– Если хотите, можете остаться. Вы дослушали Моцарта? Я могу включить вам Баха...– Не стоит, – запротестовал доктор. Классическая музыка его угнетала и наводила на всякие грустные мысли. Фредерику не давал покоя его пациент, теперь уже «безымянный». Он понимал, что должен сложить в уме очень сложный пазл, многих деталей которого попросту не хватает.
– Как скажете, доктор Браун. Адольф Добельманович, как вы можете не видеть, что я поправилась на три с половиной килограмма? А? Вы мне льстите, нахваливаете меня, делаете вид, что не замечаете ч... – она оборвала свой монолог на полуслове, внимательно послушала тишину, а затем снова продолжила:
– Боже мой... – Лицо миссис Норис приняло страдальческий вид. – Если я узнаю, что вам нравятся толстушки, то я сяду на строжайшую диету и буду пить только воду. Я вам назло стану ана...
Она вновь замолчала, словно прислушиваясь к неизвестному источнику. А затем ее лицо расслабилось, и на мгновение она всем телом вздрогнула, словно ее в самом деле кто-то касался сейчас.– Вы – самый нежный человек в моей жизни, Адольф Добельманович. Дни, проведенные с вами – такие же незабываемые и прекрасные, как и то время, когда я была молодой и цветущей. Когда на меня обращали внимание мужчины – симпатичные и бедные, знаете, бедность – это отсутствие красоты, высокие и низкорослые, толстые и худые. На меня обращали особое внимание красивые женщины, они либо мне завидовали, либо восхищались мною. Адольф, знаете, по какому критерию я выбирала, с кем из мужчин мне пить кофе? – В этот раз мадам не стала дожидаться ответа своего собеседника. – Запах! Если мужчина пах для меня молоком, как пахнет головка у младенца, то этот мужчина мне был интересен. Как минимум потому, что со временем он не начнет в нашей квартире вонять. А вонь раздражает, Адольф Добельманович, мужская вонь хуже холеры. Если мужчина при знакомстве изначально не особо приятно пахнет, то вскоре, после какой-то ссоры, он начнет вонять, как лучшие сыры Франции. Но нет, сыры я очень люблю, не знаю, почему вдруг пришло такое сравнение, он, скорее, начначнет пахнуть, как протухшее белье. И знаете, мой дорогой...
Доктор Браун не мог больше этого слышать и решил незамедлительно покинуть комнату и поговорить с миссис Норис в другой раз, когда ее возлюбленный, Адольф Добельманович Пульк, покинет ее дом и перестанет отвлекать старуху от мира доктора Брауна.
– До встречи, миссис.
– Вы уходите, доктор?
– Я зайду к вам завтра утром, не стану вас отвлекать от беседы. Прекрасного дня вам и Адольфу Добельмановичу.
– До свидания, доктор Браун.
Когда Фредерик поднялся на четвертый этаж, то первым делом отыскал санитара Гарри и спросил у него – кормил ли тот его пациента, как он ему велел.
– Да, все, как вы сказали. Я его только что покормил завтраком.
– Прекрасно, Гарри. Продолжайте в том же духе и помните, что это очень важно.
– Я понимаю, доктор Браун.
– Можете открывать дверь.
– Как скажете.
Санитар достал из кармана ключ и отворил дверь. Фредерик включил свет.
– Здравствуйте, Безымянный.
– Доктор Браун, не ожидал встречи с вами сейчас. Вы говорили, что придете к вечеру.
– А сейчас, по-вашему, что? – спросил Фредерик, присаживаясь на стул.
– Сейчас утро. Самое длинное утро в моей жизни. Знаете, здесь время идет по-другому, не так, как у вас. Один час в этой рубашке и повязке на глазах мог бы вам показаться вечностью, доктор Браун.
«Проглотил наживку. Прекрасно», – довольно улыбнулся доктор, а затем принял серьезное выражение.
– Вы правы, Безымянный, мне показалось, что вечер – не самое подходящее время для разговоров с вами. Утро длинное, успеем и поговорить, и отдохнуть друг от друга. Так что вы скажете мне о кафе «Хобот альбатроса»?
– Какое-то странное название, доктор, не находите? Такое мог придумать только человек изощренного склада ума. Сейчас же представляется птица с длинным слоновьим хоботом.
– И?
– Что «и», доктор? Я понятия не имею о кафе «Хобот альбатроса».
– Я сейчас разговариваю с Ричардом Ло?
– Вы сказали, что Ричард Ло умер от сердечного приступа вчера утром, и обвинили меня в том, что я украл его имя и присвоил его себе.
– Значит, помните, о чем мы до этого говорили. Хорошо. Это уже что-то... Нет, я не обвинял вас в краже имени, у меня есть одна достаточно смутная версия по поводу вашей причастности к смерти этого писателя. Но я не могу ее ни подтвердить, ни опровергнуть. Потому эта версия – всего лишь догадка, и мне пока рано вас в чем-либо обвинять, Безымянный.
– Каким образом я могу быть причастен к смерти какого-то неизвестного мне писателя и поэта, доктор?
– Хорошо, Безымянный. Вы действительно сейчас правы! Честно признаться, мне самому все время кажется, когда я разговариваю с вами, что я постоянно захожу в тупик. Может быть, вы поможете мне найти выход?
Его собеседник немного помолчал, а затем сказал:
– Я попробую.
– Буду вам очень признателен за помощь. Давайте взглянем на эту странную ситуацию, так сказать, со стороны третьего лица. Без перехода на имена и личности... В общем, разговаривают двое взрослых сорокалетних мужчин в закрытой комнате. Один говорит другому, что ему на самом деле восемьдесят лет и он сидит сейчас на центральной улице Рима, пьет кофе с виски и печатает на пишущей машинке свою замечательную предсмертную поэму. А в конце диалога уверенно заявляет, что скоро умрет. Представили себе картинку, Безымянный?
– Да, хорошо представил, доктор.
– Замечательно. Продолжим... Тот мужчина, который внимательно слушает своего собеседника, не верит ни единому его слову, так как ясно видит перед собой достаточно крепкого мужчину средних лет, который лежит в смирительной рубашке с повязкой на глазах. Он не видит старика-поэта и, разумеется, не верит в его скорую кончину. Но вот наступает вечер, и по телевизору сообщают самую обыкновенную новость, что в Риме действительно умер старик, который творил свои шедевры под псевдонимом Ричард Ло. Он скончался от сердечного приступа, глядя на новый источник своего вдохновения – итальянку с родимым пятном на шее.
Что вы можете сказать по этому поводу, Безымянный?