3.1
Только войдя в лифт, Кенсу почувствовал себя на грани между удушьем и получением ожогов от ночи в середине лета. Незнакомец в лифте уже успел поприветствовать его коротким кивком. Это было 12 июля, время, когда мир существовал в неясном свете ламп, пьяных воплях, и редких отголосках смеха. В это время они были только вдвоем, и их сопровождала навязчивая тишина.
Только что вернувшись из бара, Кенсу пытался не обращать внимания на коктейль из металлического дыма и сильного запаха алкоголя, который въелся в его волосы. Недавние звуки саксофона вились вокруг его пальцев, а под кожей пробегал ритм танго, но это не помогало заполнить пропасть, вставшую между ним и незнакомцем.
Незнакомец, с незаженной сигаретой в зубах, повернулся первым. Слабый свет лифта обволакивал его желтым оттенком и завесой тяжелой апатии. Кенсу, чувствуя пульсирующее в венах танго, стало любопытно, на самом ли деле кожа этого человека такая пластиковая, какой сейчас кажется.
— Жарко. Погода сейчас жаркая, — сказал он протягивая руку, которую Кенсу нерешительно пожал. Его рука была удивительно холодной, ногти на длинных пальцах были коротко и остро подстрижены, кожа сильно обтягивала худые костяшки пальцев. Но более того, он дрожал, как заметил Кенсу. Его зубы стучали, и он едва ли смотрел в глаза.
— Э, — протянул Кенсу. Он хотел спросить, все ли хорошо с незнакомцем, и почему он так дрожал, но среди скрипа лифта и звуков люминисцентной лампы, слова затерялись, — Да. Да. Жаркая ночь.
Незнакомец ничего не ответил. Вместо этого он прислонился спиной к стенке лифта и осмотрел Кенсу с головы до ног, в ожидании, что Кенсу его узнает. От этого странного внимания Кенсу прикрылся своим пальто, но тонкий слой кашемира едва ли укрывал его от чужого взора. Время мучительно тянулось, пока наконец двери не открылись, и Кенсу сделал облегченный выдох, который держал в себе сам того не заметив.
Только потом, когда Кенсу прошел по коридору к двери своей квартиры и заметил, что незнакомец идет за ним, до него дошло, что, возможно, это не первая их встреча.
— Я вас знаю? — Спросил он наконец. Голос отдался тяжелым эхом в длинном холле. Незнакомец остановился около соседней двери, пальцами поигрывая с брелоком. Из окна падал серебряный лунный свет и отражался от чего-то на его костюме. Кенсу заметил пару запонок, блестящих и очень дорогих на вид, слишком дорогих, чтобы принадлежать кому-то, кто бы жил в этом доме.
— Знаешь ли? — Незнакомец нахмурился, и это прозвучало больше как просьба, нежели вопрос.
Кенсу не помнил, чтобы он натыкался на лицо этого незнакомца в альбоме с фотографиями или в рядах зеленых записок на стенах. Но, возможно, он пропустил страницу. Такое случалось. Он поспешно полез в сумку, но его остановил резкий хохот незнакомца, — Так ты ничего не помнишь. Вообще ничего?
— Что? Что я должен помнить?
— Ничего. Правда, ничего, — незнакомец рассмеялся, а может заплакал, когда он прислонился спиной к двери своей квартиры и начал сползать вниз, вниз, вниз. Даже в темноте можно было распознать мелькнувший страх в его кривой ухмылке. От этого он, к сожалению, казался моложе, чем был на самом деле.
—
Арбуз на вкус напоминал грязные окна, а воздух разлагался в венах, словно некая невидимая, угасающая мелодия. Кенсу было тяжело глотать. Сегодня все было незначительным, балансирующим на краю существования.
— Чонин, — сказал он, тщательно вытаскивая черные зернышки указательными пальцами, — почему ты такой тихий?
— Я всегда был тихим, — ответил Чонин.
Они сидели, скрестив ноги, на балкончике Кенсу, за ними располагались покрытые плесенью стены, а перед ними открывался вид на бесконечную страну из эфирных пригородов. Кенсу казалось, что все это было лишь съемочной площадкой, построенной из пыли и несбывшихся мечтаний. Где-то там должен был быть настоящий мир, в котором смех не казался бы чем-то невозможным на опустошенном лице Чонина.
— Нет, не был.
— Откуда тебе знать. Как будто ты помнишь.
— Почему ты такой грустный?
— Я в порядке.
— Нет.
Чонин сердито впился в кусок арбуза. Струйки сока потекли по краю его рта, и он грубо вытер их тыльной стороной ладони. Он разочарован, это было ясно для Кенсу, или может чуть больше, чем просто разочарован. Кенсу терпеливо ждал, прислушиваясь к звукам Чонина, кусанию, жеванию, глотанию, коротким остановкам дыхания. Но Чонин не менял своих рутинных действий, только продолжал есть все быстрее и быстрее.
— Послушай, что я не так сказал? Чонин, я хочу быть в отношениях с тобой, но ты не можешь быть таким...
— Нет, хен. Я могу, потому что у нас даже нет никаких, блять, чертовых отношений, — Чонин внезапно сжался, хрупкий и холодный, — И у нас никогда не будет отношений. Тебе же это понятно, да? Ты можешь продолжать пытаться, но ты никогда не сможешь запомнить меня. Так было, и так будет всегда.
Кенсу не хотел плакать, но тихий всхлип просочился сквозь его непроницаемое выражение лица, все испортив. Чонин еще больше разозлился, — Ты даже не имеешь права расстраиваться. Ты просыпаешься каждое утро, и у тебя все хорошо и замечательно, а что насчет меня?
— Прос...
— Я влюблен в тебя, черт побери, но мне все равно приходится представляться тебе каждое ебаное утро, и ты хоть понимаешь, каково это? Нет, ты не понимаешь, потому что ты не любишь меня на самом-то деле. Без всех моих записок, ничего не будет. Да, точно, действительно ничего. Я и правда всего лишь незнакомец для тебя, и эти отношения всего лишь игра. Просто очередной роман. Выдумка. Все. Я даже не пишу чертов роман, блять, я живу в нем.
После долгой паузы, «прости меня» в конце концов произносится одним из них. А может, обоими.
— Позапрошлой ночью, я пришел к тебе в квартиру и снял все записки о нас с тобой, и вчера, я хотел посмотреть, вспомнишь ли ты ночь, когда мы встретились во второй раз—хоть бы малейший намек на воспоминание—но разумеется...
Чонин спутал свои пальцы с пальцами Кенсу, держа их вместе; потные ладони слипались от липких пятен арбузного сока.
— Вот факты. Я умру. В один прекрасный день ты забудешь о нас. А потом, на следующий день, ты забудешь меня. Даже не потому, что у тебя амнезия. Просто из-за времени. Потому что это то, что делает время. Оно забирает маленькие частички. Сначала незначительные, а затем оно подкрадывается к значительным... Но к тому времени, как ты это поймешь, они уже исчезнут, а ты не будешь знать, что было украдено, пока...
— Нет, нет Чонин, все не так... у меня не все в порядке с головой, но мое сердце, — Кенсу прижал их руки к своей груди, и глубоко вдохнул, так, словно воздух был способен заполнить промежуток между ними. Тепло Чонина проникло сквозь его рубашку, и от этого в животе стало легко, открывая слова, о существовании которых он и не знал, — мое сердце в порядке. В нем я запомню тебя. Я ничего не могу помнить о тебе, но когда тебе больно, мое сердце болит. Когда ты смеешься, мое сердце смеется. Я могу любить тебя даже без воспоминаний, поэтому пожалуйста держись. Держись, ладно?
Чонин, после долгой борьбы с самим собой, смог выдавить из себя улыбку, но она была дрожащей, и в конечном итоге треснула, в тот момент, когда он сказал, созерцательно, жестоко, — Это тебе не роман, хен. Ничего не получится. — Он вдохнул, и последний гвоздь прозвучал не с треском, а с шепотом сожаления, — Разве ты не видишь, хен? Наш конец так ясен. Все было предначертано с самого начала, даже до того, как мы встретились.
Хоть Чонин и ждал возражений, хоть они оба ждали возражений, Кенсу не нашлось, что сказать. Всхлипы тяжело и ужасно отдавались в его теле, и он не мог выдавить из себя ни малейшего протеста, в то время, как Чонин продолжал, — Знаешь, в один день, я не смогу притронуться к твоему лицу, поговорить с тобой. Я буду просто—лежать там, смотреть широко открытыми глазами, как ты плачешь, мое тело онемеет, и, моя рука, вокруг твоей... Ты будешь держать мою руку также, как и сейчас, но она будет холодной, и тебе будет больно, еще больней, чем сейчас. И когда этот день наступит, хен, обещай мне, что ты отпустишь меня. Ты пойдешь домой, уберешь ромашки...
— Нет.
— Потому что, послушай, хен. Ты не заслуживаешь того, чтобы... — кадык Чонина качнулся вверх, остановился, и не опустился вниз. Его голос прервался. Кенсу внезапно осознал, что Чонин плакал, тоже. Он плакал все это время, может до того, как Кенсу проснулся, — чтобы смотреть, как вянут ромашки...
— Нет, — Кенсу схватил обе руки Чонина, собрал все рассыпающиеся кости и потертые сухожилия, и прошептал маленькие молитвы в слабые пальцы, — нет, нет, нет.
—
Между месяцами и секундами, Кенсу перестал отслеживать время и забыл, как читать календари и часы. Иногда он забывал дату. Другой раз он смотрел в окно и задумывался, в каком времени года он сейчас находился. Его альбом больше не пополнялся, и он не был уверен, ему двадцать или двадцать пять, потому что это больше не имело значения. Он всегда будет оставаться на одной точке, и никак иначе.
Но когда пришел Чонин, все вернулось на свои места. Это были последние месяцы осени. 2013. Ему двадцать пять, три месяца до двадцати шести, и он настолько глубоко влюблен, что становилось больно. Больно потому, что уже последние месяцы осени, и лето уже закончилось, а он не мог даже его вспомнить, и эта любовь делала его жадным и злым, и печальным из-за всего, чего он не мог иметь.
Эта любовь заставляла его цепляться за Чонина в конце каждого вечера и умолять, чтобы он позволил ему запомнить все сегодня, и вчера, и...
— Завтра, — вмешался Чонин. Кенсу показалось, что он пах немного йодом и антисептиками, недавно заполненной историей болезни. — Ты можешь запомнить завтра. Я буду помнить все наши вчера, а ты можешь запоминать все наши завтра. Будет здорово.
Кенсу невозмутимо ответил, — Это бессмысленно. Как же ты можешь запомнить завтра?
— Ну, — Чонин расслабился в руках Кенсу, позволяя своей спине заполнить изгиб груди Кенсу, и прислонился своей щекой к щеке Кенсу, — Завтра я помню, что мы пойдем на пляж, и?
— И что?
— А что ты помнишь, что мы будем делать?
— Чонин, о чем ты вообще говоришь, как ты можешь помнить то, чего никогда не было...
— Тшш. Давай посмотрим. Я помню, что вода будет пылать от света. Солнце будет вставать, такое фиолетовое и красное в облаках. Но будет тихо, в основном только звук воды и ветра, и твой голос. Ты будешь петь Мою Леди, а твои ноги будут утопать в песке, пока ты будешь смотреть, как я плескаюсь в воде. Я буду танцевать, а ты петь. Я споткнусь, а ты вырвешь свои ноги из песка и попытаешься поймать меня. Я отмечу, как великолепно ты выглядишь, и у меня появится внезапное желание поставить тебя в компрометирующее положение. Я буду заниматься с тобой любовью прямо там и тогда, так, что песок будет повсюду, и ты будешь беспокоиться, разумеется, и будешь стирать вещи четыре раза подряд, тщательно все вычищая—но это все потом, конечно—сначала мы пообедаем, сидя на крыше машины, лениво и медленно. Мы можем взять с собой гамбургеры, с большим количеством сыра...
Кенсу задумался.
— И мы будем смотреть на закат. Я продолжу петь, а ты возьмешь меня за руку, потащишь на крышу. Мы будем танцевать вместе. Смеяться. Ты будешь смеяться сильнее, но я буду смеяться дольше. Везде будут комары, наверное. Я захочу уйти, но ты захочешь остаться подольше, потому что ты такой, а я буду тащить тебя назад, и ты отмахнешься от меня, но в конце концов ты сдашься, потому что я ударю тебя. Или, может, сдамся я, когда ты схватишь меня за руку, притянешь и поцелуешь меня очень сильно.
Чонин схватил его за руку и притянул его так близко, что Кенсу мог ощущать его выдохи на своем языке, — Вот так?
— О чем ты сейчас думаешь?
— Как сильно я хочу оставаться вот так.
Кенсу не задал Чонину некоторые вопросы. Он не спросил Чонина, смогут ли они оставаться вместе навсегда, или сколько завтрашних дней оставалось на самом деле, потому что иногда правда режет глаза. Он мог только лишь цепляться за секунды, каждый жест, каждый контакт, каждый слог. Чонин происходил в считанные секунды. Все происходило в считанные секунды.
Если бы только секунды могли длиться достаточно долго.
—
Однако, когда Кенсу проснулся на следующий день, они не пошли на пляж. На самом деле, не было никаких «они». Не было желтых записок на его стенах, никаких слов на последней странице его альбома, никаких компрометирующих положений или гамбургеров на крыше машины. Был только Кенсу, спешащий вниз по лестнице на фабрику, ужинающий за пустым обеденным столом, ждущий, пока наступит семь часов и вглядывающийся в соседний балкон со странным чувством, что что-то могло быть не так.
Когда он напевал мелодию под туманные огни сцены, он смотрел на пустое место в другом конце бара и думал, что могла бы значить эта пустая яма в его груди, почему каждая нота вырывалась не в той тональности. Минсок пытался петь громче, чтобы скрыть ошибки Кенсу. Он сдался, когда у них выдался перерыв, — Что с тобой?
— Я не знаю, — пробормотал Кенсу. Ничего необычного сегодня не произошло. Все шло соответственно записям в его альбоме.
— Где тот писатель? Ким Чонин?
«Какой писатель?» хотел спросить Кенсу, но вместо этого вышел вздох необъяснимой паники и такой громкой боли, что ее почти можно было услышать. Инстинктивно, он полез за своим альбомом, пробежался по страницам один раз, и снова, и снова с тем же трясущимся всхлипом, — Я не знаю никаких писателей.
Пучок засушенных ромашек выскользнул из задней обложки. Что-то разбилось внутри Кенсу. В этот раз не было никого, кто бы мог его поймать.