Anterograde Tomorrow

— Я Чонин, и я здесь, чтобы...

— Писать.

  Челюсть Чонина повисла в удивлении, приподнятые брови выдавали шок. Секунды приходили и уходили, проносясь вдоль тонкой линии сомнений. За окном трава переходила в небо, растворяясь в красках и ярком хаосе. Кёнсу ждал.

  Тут Чонин заметил открытый альбом, лежащий на кухонном столе, и расслабился в дверном проёме, — Ах. Так ты уже прочитал свои записи?

— Да, — Кёнсу кивнул и не заметил мелькнувшего разочарования на лице Чонина.

  Сегодняшний разговор продолжился в соседней квартире Чонина. Это была белоснежная коробка, заваленная скомканными бумагами, полупустыми бутылками пива, множеством ахроматичных форм: тонкое смятое одеяло на голом матрасе; свободно болтающийся гобелен, словно флаг капитуляции. Маленькие окурки сигарет и жёлтые таблетки были выложены на пластиковом кофейном столике, образовывая слово КЁНСУ. Все было похоже на тонкий слой белой хрупкости, едва сдерживаемой постмодерным асбестом. Кёнсу предался остракизму, но затем целиком сосредоточился на Чонине, разглядывая его летаргичные шаги и длинные ресницы.

  Кёнсу казалось, что Чонин стал неотъемлемой частью всего, что было в его комнате. Растянувшись на диване, Чонин был человеком, который принадлежал месту вроде этого, скорее всего, или он был человеком, который привык к этой высококлассной беззаботности. Пустой, наполненный безразличием человек, с пролегающей тенью между эмоциями и ответом.

— Тебе не нравится здесь, да?

— Тут все черно-белое. Не выглядит, как чей-либо до...

— Держи, — внезапно позвал Чонин.

  Кёнсу еле успел повернуться, чтобы поймать пачку ещё упакованных жёлтых клейких бумажек для записей, что Чонин ему швырнул.

— Что это?

— Да ладно тебе, на самом деле. Они должны быть тебе знакомы.

— Нет, я имею в виду, зачем ты даёшь их мне?

— Ты же сам сказал, что моя комната черно-белая, — Чонин пожал плечами, затем откинулся на диване, внезапно выставляя на показ свой кадык и все острые края его подбородка и хрящей и локтей, костяшек, ногтей. — Так разукрась ее. Готов поспорить, тебе не терпится это сделать. И смотри, это цвет солнца. Заставляет чувствовать себя живым, правда?

— Ты ужасен.

— Твой уничтожающий взгляд, — Чонин усмехнулся, — нравится мне больше всего.

  Так Кёнсу сдался, но только после того, как приказал Чонину, — Отныне называй меня хёном. Ты настолько бестактный, что это нелепо.

  Чонин небрежно засмеялся, испуская дым, словно сверкающее облако над головой, и широко открыв рот от ликования. Кёнсу пододвинул стул к ближайшей стенке, забрался на него, чуть пошатываясь, и раскрыл первую пачку и провел большим пальцем по бумажным краям. Стена тепло нагрелась от солнечного света, и голос Чонина прозвучал как утешающее мурлыканье за его спиной, туман из нескольких незначительных слов, дрейфующих над задумчивой гримасой.

— Ты когда-нибудь задумывался над тем-сколько десятков часов ты провел, делая ту же самую работу, с тем же самым пистолетным клеем и ведром мраморных глаз и игрушек, вчера, позавчера, поза-позавчера и вообще? Сколько раз ты садился за свой пустой обеденный стол и задумывался, вспомнишь ли ты завтра сегодняшний день?

  Со временем Кёнсу стал замечать, что Чонин не совсем задавал вопросы. Он отвечал на них. Заполняя следы, которые Кёнсу оставил позади. Нежно и чарующе, с резкими согласными в конце слов и растягиваемыми до бесконечности гласными. Взгляд устремился далеко-далеко прочь, потерявшись где-то в Кёнсу, пока Кёнсу освещал его стены пыланием золотого пожара.

— Тебе никогда не казалось, что ты не можешь запомнить только потому, что тебе нечего запоминать? Если ты делаешь те же самые вещи каждый божий день недели, каждую неделю в месяце, все двенадцать месяцев в году, разве память не потеряет свое предназначение? Что ты думаешь случится, если ты начнёшь выбираться из рутины?

  Так они провели всю ночь. Кёнсу не пошел в бар, и он не пел, просто прислушивался к шёпоту Чонина и к пергаментному шороху под кожей его пальцев, к ударам его пульса, просачивающемуся в невидимые трещины белоснежной комнаты. Он позволил Чонину вытащить его из рутины, и этот процесс был почти чересчур лёгким.

  В какой-то момент Кёнсу закончил с бумажками, а Чонин со своими вопросами. Они разместились на своих старых местах на диване и на кресле, наслаждаясь сумерками, и в этот миг между ними зародилась мелодия. Она росла, неясная и легкая, начинаясь с конца и заканчиваясь в начале, и она создавала невидимую нить, тянущуюся от языка Кенсу к кончикам пальцев Чонина, приподнимая их, словно марионетку над его коленками.

Отправляясь ко сну, Кенсу лепил мелодичные строки, ля-бемоль, си-диез-минор, Чонин, смотри твои руки танцуют, Чонин, ты мне очень нравишься; Чонин определил размер такта, четыре четверти, три четверти, хен, счастлив ли ты, хен, запечатли меня в своем времени.

Последний вопрос Чонина был мягким, он пробормотал его, как только Кенсу закрыл глаза, — Сколько раз ты пренебрегал чем-то действительно важным?

—

Июль — самый жестокий месяц, и его последний день самый горький.

— Эти люди, — сказал Кенсу, и сегодня он чувствовал себя измученным. Его кости болезненно ныли, а его ребра упирались в легкие, и он не мог дышать, и все болело, крутило, болело, крутило. — Эти люди пропали. Они все пропали.

Чонин продолжал смотреть. Кенсу дрожал и хватался за свой альбом как за жизнь, сжимая бумагу под своими ногтями, и, может, ему хотелось все разорвать. Может, он вовсе не хотел вспоминать. Возможно, он мог бы попасть в еще одну аварию и избавиться от тех воспоминаний, что у него остались.

— Бэкхен он... я... я пытался найти его... здесь так написано, — он перевернул открытый альбом и указал на потрепанную страницу, лицо на снимке немного выделялось из-за обильных блесков от отпечатков пальцев. — Здесь написано, что он переехал. Видишь, написано, что его номер больше не используется. Но Бэкхен был моим школьным другом. Лучшим другом. Я просто... я очень хотел узнать, почему он переехал. Куда он переехал. Все, что я хотел, это наладить все дела, если вдруг мы с ним поругались.

— Поэтому я позвонил его маме, и я помнил, как она обнимала меня во время церемонии окончания школы и сказала мне, что я ей как сын, и что я гораздо воспитанней Бэкхена, и если мне когда-нибудь потребуется материнский совет, то я могу обращаться к ней... и Бэкхен толкнул меня в плечо, и все смеялись и... но когда я позвонил ей сегодня, она просто... это была она, но она звучала так... она была такой... уставшей. Разбитой. Чонин, она была сыта мной по горло.

— Не надо, — Чонин побледнел, — Ты же не попросил Бэкхена к телефону, правда?

— И она накричала на меня, сказала, чтобы я никогда ей больше не звонил, а потом она попросила прощения. У меня. Потому что она даже не могла винить меня за то, что я позвонил ей и напомнил ей, что Бен Бэкхен мертв. Что он умер в том же самом несчастном случае, в котором оказался и я. Что я выжил вместо него.

— Послушай, хен, это ведь не твоя вина...

— Сколько раз я это делал, Чонин? Сколько раз я звонил ей и спрашивал у нее, куда переехал ее умерший сын? Чонин, что же я делал? Почему никто просто... почему я не записал об этом? Почему?

Чонин ничего не ответил. Он переменулся, едва ли, и облокотился на лестничные перила.

— Ты знал об этом? — Кенсу спросил, наконец, после того как секунды растянулись в минуты, и его нервы вырвались в неистовый крик, когда Чонин снова ничего не ответил, — Ты знал об этом, так? Почему ты позволил мне это сделать?

Со вздохом, Чонин вырвал альбом из рук Кенсу.

— Ты и сегодня не собирался это записать, не так ли, хен? Ты расстроен, но это не значит, что ты это сделаешь, правда же? Ты думаешь, что возможно все это пройдет, когда снова проснешься?

Хотя Кенсу и издал звук протеста, ему действительно не нашлось что сказать. Возможно, Чонин был прав. Тяжелейшая вина, и может небольшая ярость, привели к мокрой влаге в его ладонях.

— Напуган. Ты напуган. Лучше заново открывать чужие раны, чем рисковать открыть свои собственные, потому что время лечит такие раны как у нее, но оно, я уверен, не залечит твои. Пока все остальные идут вперед, ты застрял здесь совсем один, оплакивая одну и ту же вещь каждый день. Ты это знаешь. И ты ненавидишь себя за осознание этого и... — Чонин взял запястье Кенсу, понизив голос, — Это не твоя вина. Пытаться защитить себя—это не ошибка.

Кенсу сделал рваный вдох и, до того как Чонин снова не начал говорить, он вырвал свое запястье и схватил обратно свой альбом. Сглотнув гадкий ком в горле, он написал «умер четыре года назад (31 июля 2012)» поверх веселой улыбки Бэкхена. Может, почерк был немного кривым, немного дрожащим, размытым солеными каплями. Может, Чонин покачал головой. Может, он будет жалеть об этом каждое следующее утро, начиная с сегодня.

Но, по крайне мере, он не будет оставлен позади.