1.2
Несмотря на то, что технически Кенсу не мог вспомнить этого писателя, курившего, должно быть, уже пятидесятую сигарету к тому времени, записка в его руках гласила о том, что они регулярно проводили интервью. Но кроме записки, он знал, что они встречались раньше. И эта мысль не была удивительной—на самом деле—возможно из-за беспорядочного тумана от сигаретного дыма, который выводил из фокуса все: кофейные кружки, влажные окна, потрепанные и просмоленные края блокнота писателя; все происходило в замедленном действии, все блески притуплялись в отблески, и все углы превращались в изогнутые линии
Писатель курил, торопливо, и Кенсу чувствовал какое-то незнакомое, опустошенное ощущение наблюдая за ним. Словно что-то медленно, глубоко, необратимо трескалось у него внутри.
Вечером 21 июля кафе заполнилось звоном фарфоровых чашек, непрерывным гулом уставших студентов, журчанием взбитых сливок для капучино. Хоть было и не очень громко, но этот шум был способен затянуть на дно любого. Медленно поглощать, оставив только лишь хватающиеся кончики пальцев и рвущиеся на поверхность пузырьки воздуха.
Кенсу хотел спросить, все ли писатели выглядят вот так, с темными кругами под глазами и с цветом лица, варьирующим между желтым и белым, и с изредка вздрагивающей бровью. Этот вопрос растворился в воздухе, когда писатель потушил свою сигарету и поймал взгляд Кенсу. Длинная, жесткая линия из одной пары глаз к другой.
— Ты в порядке? — словно требуя быстрого ответа, спросил писатель, который представился как Чонин.
Казалось, Чонин не располагал временем или терпением, чтобы услышать какую-либо альтернативу, поэтому Кенсу только кивнул.
— Да. Я в порядке.
— Расскажи мне о том случае четыре года назад. Ну или, вчера, как ты это помнишь, — подсказал Чонин. В его голосе прозвучал намек на нетерпеливость. Кенсу не мог не заметить несколько неприятных бинтов обвязанных вокруг его костяшек. Фиолетовые и зеленые подтеки на его запястье. Он резко задумался, свойственно ли все это писателю, этот злой взгляд и кровавые костяшки и невольно вздрогнул.
— Это был обычный несчастный случай, — сказал Кенсу. Несмотря на то, что он не помнил те дни, которые прошли с момента события, каким-то образом шок от пережитого случая больше не ощущался. — Я возвращался домой после фабрики, на которой я работаю сейчас, меня сбил грузовик с фруктами. Он вез яблоки. Красные.
— Ты всегда работал на фабрике?
— С тех самых пор, как мне исполнилось восемнадцать. Я пошел работать как только закончил школу. Моя мама умерла, а мой отец болел, поэтому мне приходилось оплачивать его...
— Хорошо, ладно, — прервал его Чонин. Кенсу видел раздражение на его лице и хотел возразить, нет, это не какая-нибудь типичная слезливая история про очередного ребенка, строящего из себя героя. Это история о семье, о теплоте, и о заработанных с большим трудом печеньях возле кровати, и о подсчете внутривенных капель, и о молитвах мультяшным героям с просьбами о счастье.
Но Чонин был не в настроении развлекаться какими-то там объяснениями.
— Получается, если бы ты не был таким ответственным человеком, ты бы стал певцом?
— Скорей всего да.
— А потом тебя сбил грузовик. Потрясающая удача, — Чонин усмехнулся и выцарапал что-то в своем блокноте. Яростно.
Кенсу прикусил нижнюю губу, дурная привычка.
— Ты... сердишься?
— Нет, — огрызнулся Чонин. Кенсу молчал, пока Чонин читал следующий вопрос, едва оторвавшись от своей ручки. — Как ты отслеживаешь свою жизнь? Все подробности.
— Обычно, я фотографирую новых людей, которых встречаю, помещаю снимки в альбом и записываю, что я узнал о них. Я перечитываю это каждое утро и пополняю в конце дня. Другие вещи, я записываю на стенах, и в моем ежедневнике. Временные проблемы я записываю на бумажках и приклеиваю их куда угодно. Чаще всего на стены, — Кенсу всмотрелся в свой кофе, потом снова на собеседника, но взамен был только шумный скрежет ручки о поверхность бумаги.
— Тебе приходится всему учиться заново? Скажем, если сегодня ты выяснил как добраться до этого кафе, завтра ты забудешь как сюда дойти?
— Ну, нет. Я могу запоминать ответы. Я просто не могу запоминать, как я прихожу к ним. Завтра я не вспомню, что пришел сюда с тобой. Я буду знать лишь только где это место находится.
— Удобно.
— Ты правда не рассердился?
— Нет.
— Совсем?
— Слушай. Мы пишем о тебе. Роман о тебе. Давай не будем обсуждать меня, ладно?
— Почему ты сердишься?
Чонин расслабил плечи и с шумом отшвырнул свой блокнот и ручку. Грубо потирая руку со смятым выражением лица, он смотрел на Кенсу с усталым раздражением. Может он почувствовал маленькую вину за высокое самомнение, и поэтому пробормотал, — Проблемы. Ладно? У людей с работающей памятью бывают проблемы.
Кенсу не смирился с торопливым ответом Чонина.
— Если ты хочешь поговорить с кем-то о проблемах, ты знаешь, что я...
— Ты идеальный человек, которому можно высказаться, разумеется, ведь тебя ничего не беспокоит, потому что ты ничего не можешь, блять, вспомнить, да?
Какое-то непонятное ощущение образовалось у Кенсу внутри, может он уже говорил предыдущую фразу слишком много раз. Может они уже были в такой ситуации раньше: Чонин разочарован и разорван на перекрестке искусства и реальности, Кенсу растерян и обеспокоен, пытаясь помочь Чонину без понятия как.
— Мне жаль, — сказал он, наконец, в то время как Чонин изображал рвотные позывы и нехватку кислорода. Он не сводил глаз с того, как дрожали пальцы Чонина. — Ты прав. Прости, если я спрашивал тебя об этом раньше и напомнил о чем-то неприятном, на самом деле я не хотел...
— Все дело в руках, — внезапно решил Чонин. Кенсу потребовалось немало времени, чтобы распознать голос Чонина, ведь он звучал низко, монотонно, и ужасно тихо. Совсем не так как обычно, он растворялся в воздухе словно эфир.
— Слушай. Вся моя жизнь—это руки. Словно ты пихаешь свои руки в бриллиантовых кольцах в мою желчью промытую глотку. Моя душа кромсается от пары твоих дорогостоящих перчаток. Все дело в руках. Ногти рисуют кровавый полумесяц. Чернилами размытые отпечатки пальцев остаются на бедрах. Кулаки разбивают отражения за тонким слоем краски и стекла. Руки, руки, руки.
Кенсу сделал глоток кофе и виновато улыбнулся, — Я все равно не совсем...
— Я умираю, ладно?
Кенсу почувствовал, как его сердце резко провалилось, а Чонин продолжал, с безразличием человека, который говорил одну и ту же вещь уже тысячи раз.
— Я умру через три года, может через два. Может меньше. Но ты знаешь, люди не будут любить меня, когда я сдохну. Это факт. Возможно, люди будут жалеть меня. Почитать меня. Говорить, что я был гений ума, упивался великим изобразительным искусством, которое было моей жизнью. И что мне с этим делать? Я смогу это продать? Смогу ли я иметь будущее и побеленный дом, и спорить о том, какие растения посадить во дворе благодаря их ебаной конвейерной жалости?
Глаза Чонина были красными. Губы белыми. Тишина стала черной.
— Ты знаешь, что я думаю, — Кенсу не имел понятия что он говорит, он подозревал, что этого не следовало бы говорить вообще, но слова сами вырывались наружу. — Я думаю, ты просто боишься.
Чонин долгое время молчал, а когда заговорил, то больше не отрывал взгляда от своего блокнота.
— Получается, если ты можешь сохранить память о том, как что-либо делать, чувства ты тоже помнишь? Если ты влюбишься в женщину сегодня, будешь ли ты любить ее и завтра?
— Я не знаю, — Кенсу снова впился в свою нижнюю губу. — Но мне кажется, если я не смогу о ней ничего вспомнить, то я на самом деле не могу... Ты же не можешь любить кого-либо, если у тебя нет воспоминаний об этом человеке, правильно? Разве любовь не основана на воспоминаниях и действиях?
— Разве.
Кенсу теребил свои рукава.
— Ты все еще сердишься.
— Нет.
— Ты... я не твой друг... или твой терапевт... или... думаю я даже не считаюсь твоим знакомым... Чонин, — Кенсу запинался, снова неуверенный в том, что он говорит. — Ты можешь поговорить со мной. Я не буду тебя осуждать. Я не могу сказать, что я все понимаю, но я... просто... разве тебе не станет лучше, если...
— Заткнись, — отрезал Чонин, глазами все еще прожигая дыру в своем блокноте. — Не смей читать мне лекции. Просто. Заткнись.
— Нет, Чонин, я просто...
— У тебя нет права предполагать, от чего мне станет лучше, ведь ты не понимаешь боли, не так ли? С чего ты взял, что можешь меня осуждать? Ты даже не можешь любить. Ты сказал это сам. Ты не способен любить, значит тебе не может быть и больно, разве не так? Завтра ты проснешься и все будет охуенно. Все будет, блять, прекрасно как оно всегда и было и, эй, ты никогда не думал, что причина, почему ты такой счастливый каждый день, это потому, что ты забывал все те моменты, когда ты причинял кому-то боль? Ты вообще задумывался над этим? По крайней мере нормальные люди имеют порядочность, чтобы чувствовать вину. Ты не можешь ничего чувствовать, ни хрена не можешь понять, До Кенсу, потому что—ты, всего, лишь, ходячий труп.
Кенсу почувствовал, как что-то наворачивалось у него на глазах, в то время как Чонин захлопнул свой блокнот и резко вышел из кафе.
Оказалось, что в блокноте не было никаких записей, только лишь чернильные пятна, въедавшиеся в смятые страницы.
—
— Ты выглядишь подавленным, — сказал Минсок в один из дней, где-то в конце июля, когда слаша с красными бобами уже было недостаточно для тепла. Когда они ждали, пока музыканты достанут и настроят свои инструменты, он повернулся к Кенсу с приподнятой бровью, — Что случилось?
Кенсу нахмурился, вспомнил все, начиная с того момента, когда он выкатился из кровати утром, и покачал головой.
— Ничего. У меня был довольно обычный день. А что?
— Не знаю, — Минсок пожал плечами, — Просто ты выглядишь мрачновато.
Кенсу кусал губы и размышлял над тем, с чего бы это он выглядел мрачным, когда все вокруг были как никогда дружелюбны, в то время как Минсок болтал с Цзытао о том, что богатенький писатель уже несколько дней не появлялся в этом баре.
Они пели свою обычную песню, несколько новых импровизированных строк, когда Кенсу понял, что Минсок был прав. Его сердце было не в музыке.