Мимо
Из окна аудитории казалось, что уже стемнело, но на улице только-только начали серым туманом сгущаться сумерки. Стылая морось моментально пропитала волосы и тонкую куртку. Старый пуховик был, конечно, теплее, но мамка купила его, когда Сашка ходил в девятый класс. И сейчас тот безбожно жал под мышками, и запястья сиротски торчали из ставших короткими рукавов. Вид в нем получался нищебродский. Сашка надевал его лишь, если точно знал, что не встретит Илью.
Большая лужа на углу покрылась целофаном свежего ледка, еще совсем непрочного. Сашка пнул россыпь гравия, и камушек булькнул, проделав в белесой пленке темную рану.
Илья сегодня был с новой стрижкой. Сашке нравилась прежняя, с длинной челкой, обрамлявшей лоб упругими прядями, но и теперешняя, короткая, Илье тоже шла. Легко, наверное, быть красивым – как ни пострижешься, всё хорошо. С такими правильными чертами и лысина смотрелась бы стильно, а не по-гопницки. Илья то и дело поднимал руку и трогал щетинку на висках и затылке. Сашка не мог спокойно на это смотреть, он фантазировал, будто это его рука, и упругие русые волоски покалывают подушечки его пальцев, и во рту сама собой собиралась слюна. Он знал, что ему не светит испытать это на практике, но помечтать-то можно.
«ДА» - разрешила ему пыльная витрина давно закрывшегося кафе. С той стороны стекла скотчем были приклеены листки А4. Когда-то они составляли надпись «аренда» - по букве на листок. Со временем буква «р» скрутилась трубочкой, «а», «е», «н» отвалились, и осталось лишь окончание. В отражении Сашка различал свой нескладный силуэт, но сумерки скрывали подробности.
Морось незаметно превратилась в тонкую снежную крупку, маскируя грязный асфальт и мусор на обочине. Подмерзшие сосульки волос слегка царапали уши, если тряхнуть головой, и тихо постукивали друг о друга. Одно за другим в домах зажигались окна – люди возвращались с работы.
Сашка подумал, что совсем не представляет, какой будет его жизнь через год. Или через пять лет. А потом подумал, что напротив, прекрасно знает – ничего не изменится. Он так же будет каждый вечер идти по этому щербатому тротуару мимо чужих жизней за цветными занавесками, как ходил по ней всегда – сначала мамка за руку тащила его с детсада, потом он сам плелся из школы, теперь вот из института, а скоро станет ползти из какой-нибудь скучной конторы. Дни перед Сашкиными глазами сливались в бесконечную серую вереницу одинаковых бетонных блоков, как унылый ряд облезлых многоэтажек вдоль улицы.
Было сложно вообразить что-либо иное. В детстве Сашка еще мечтал о том, как вырастет, уедет далеко-далеко и станет моряком, летчиком, телеведущим, кем-то не имеющим никакого отношения к этому заурядному промышленному городу. А лет в четырнадцать, выдавливая прыщ на подбородке перед зеркалом в ванной, посмотрел в свои, ничем не примечательные желтовато-серые глаза и внезапно понял, что никуда он отсюда не денется. Не хватит у него ни решимости, ни силы воли, ни настоящего желания что-то изменить.
Вот Илья, наверняка, здесь не задержится. Что ему делать в этом тухлом болоте? Сашка не раз слышал, как он рассказывал очередной своей девчонке о том, что друг отца зовет его работать в крупной фирме, и после защиты диплома он тут же свалит из их мухосранска. Сашка не сомневался, что так и будет.
От мысли, что ему остался всего какой-то год, чтобы насмотреться на красивые черты Ильи, на его глаза, плечи, руки, волосы, становилось и горько, и томительно хорошо. Сашка прекрасно знал, что такие, как Илья не созданы для таких, как он, и поэтому пусть лучше все вот так и закончится – молчаливым тайным обожанием.
Улица пошла в гору, лысые подметки скользили по слою снежка на обмерзшем тротуаре. На перекрестке мигнул один фонарь, и через секунду вдоль дороги протянулась череда тусклых огоньков. Небо сразу стало чернее, дома отодвинулись в темноту.
Сашка глубже запихнул озябшие кулаки в карманы и прибавил шагу.
