7
7
«Привет, Хён».
Два слова. Простые. Обычные. Но они прозвучали как гром среди ясного неба, ударив меня током по самым уязвимым нервам. Я стоял, вцепившись в плечо этого «знакомого» незнакомца в пальто, в грязном переулке за старой библиотекой, и весь мир сузился до его лица, освещенного тусклым светом одинокого фонаря. Его лицо – молодое, но с глазами, в которых жила бездонная, знакомая до мурашек усталость. Усталость человека, прошедшего ад. Мой ад.
Хён. Так обращался ко мне только один человек в мире. Тот Чонгук. Из будущего. Из времени после. После пустоты, после краха, после той январской ночи, что разорвала мою жизнь на «до» и «после».
Я отшатнулся, будто меня ударили. Спиной наткнулся на холодную, шершавую стену переулка. Воздух вырвался из легких свистящим звуком.
– Ты... – я выдавил, голос хриплый, чуждый. – Ты? Но... как? Мы же... мы еще не... – Я не мог собрать мысли. Парадокс времени сжимал виски тисками. Чонгук, мой самый верный друг, брат по оружию в том горе, стоял передо мной здесь, в прошлом, где мы были незнакомцами, а Сохи... Сохи была жива.
Он смотрел на меня, и в его глазах, помимо той же оглушающей растерянности, читалось понимание моего шока. И бесконечная усталость.
– Да, – прошептал он, голос сорванный, но уже без паники, с которой он пытался вырваться минуту назад. Словно признание сняло груз. – Я... вернулся. Неделю назад. Очнулся в своей старой конуре, с головой, полной... – он махнул рукой, словно отгоняя рой черных воспоминаний, – ...полной того дерьма, через которое мы прошли. Компания... взлом... долги... – Он замолчал, сглотнув. – А потом увидел тебя. На улице. С... ней.
Он не назвал ее имени, но его взгляд, полный немого изумления и какой-то болезненной надежды, скользнул в сторону, где исчезла Сохи. Как будто он все еще не верил, что это не мираж.
– Она живая, – выдохнул я, и это звучало как клятва, как молитва. Осознание, что я не одинок в этом безумии, обрушилось на меня волной – ледяной от невероятности, но с искрой тепла где-то в глубине. Союзник. Свидетель. Тот, кто знал цену потери и потому мог понять цену этого шанса.
Я сделал шаг вперед. Не для того, чтобы схватить. Чтобы положить руку ему на плечо. Жест доверия. Жест признания: «Я вижу тебя. Я понимаю. Мы в этом вместе».
– На этот раз все будет иначе, – сказал я, и в голосе прозвучала та самая стальная решимость, которую я копил с момента своего пробуждения в прошлом. – Мы не допустим... этого. Никогда. – Я тоже не назвал «это», но он кивнул. Коротко. Твердо. Солдат, получивший приказ.
– Да. – В его глазах вспыхнул знакомый огонек – целеустремленность, боевой задор, который я так ценил в том Чонгуке. – Но нам нужно поговорить. Не здесь. – Он оглянулся, его взгляд стал острым, сканирующим темноту переулка с профессиональной бдительностью. – Знаю тихое место. Безлюдное. Кафе на окраине, хозяин – старый друг... из моего прошлого здесь. Спокойно.
Я кивнул. В этот момент что-то мелькнуло на периферии зрения. В глубине переулка, где тьма сгущалась почти непроглядной. Быстро. Тень среди теней.
– Чонгук! – я прошептал резко, инстинктивно напрягаясь.
Он мгновенно прочитал тревогу на моем лице, его тело автоматически развернулось в сторону потенциальной угрозы.
– Что? – его голос стал тихим и жестким.
– Там... – я кивнул подбородком. – Мелькнуло. Как тень.
Мы замерли, вглядываясь в черноту. Тишина стояла звенящая, настороженная. Казалось, даже ветер притих. Ничего. Но ощущение незримого присутствия, пристального взгляда, висело в воздухе.
– Пойдем, – схватил я его за рукав. – Сейчас же. Быстро.
Мы вырвались из переулка на относительно освещенную улицу, оставив за спиной лишь тревожное эхо и холодок по спине. Начало охоты.
Разговор в полупустом, закопченном кафе на окраине был скупым на слова, но насыщенным смыслом. Чонгук подтвердил: он помнил все. Крах Seven-Liner, мои бесплодные поиски убийцы Сохи, долгие ночи в пустом офисе, залитые алкоголем и отчаянием. Помнил, как пытался меня вытащить, как мы держались друг за друга, два потерпевших кораблекрушение. Его возвращение было таким же внезапным и необъяснимым, как мое. Он был моим «ангелом-хранителем» в тени, наблюдая за мной и Сохи, боясь разрушить хрупкое счастье своим знанием и своим присутствием, пока я не выследил его.
Мы наметили план: он, как «невидимка» в этой временной линии, проверит слухи о возможной подработке Сохи в музыкальном магазине в Мёндоне в январе. Я займусь отцом и поездкой в Германию. И оба будем искать того, кто следил в переулке. Анонимный мессенджер. Никаких лишних рисков.
Расстались перед рассветом, как сообщники. Не как друзья прошлого – их еще не было – а как братья по оружию из будущего, объединенные общей тайной и общей целью: защитить то, что было потеряно.
Утро застало меня не в холодной роскоши отцовского дома, а в студии. На жестком диване, под старым пледом, пропахшим пылью, нотами и... мандаринами. Это место стало моим убежищем, моей исповедальней. Здесь воздух был наполнен её присутствием, ее музыкой, ее смехом.
Тихий стук в дверь. Осторожный.
– Тэхён? Ты здесь? – Голос Сохи. Теплый. Живой. Как луч солнца, пробившийся сквозь шторы хаоса в моей душе.
Я вскочил, сердце екнуло от привычной смеси радости и тревоги. Открыл. Она стояла на пороге, воплощение утренней свежести – в огромном мягком свитере, с которой выглядывали кончики пальцев, с пакетиком, от которого валил соблазнительный пар. Щеки розовые от утреннего холода, волосы слегка растрепаны ветром. В глазах – бездонное море заботы и тепла.
– Я звонила... дома не ответили. Решила проверить тут, – она вошла без приглашения, наполняя пространство светом и уютом. – Принесла завтрак. Твои рисовые шарики с тунцом. И... мандариновый чай. – Поставила пакет на крышку пианино, окинув меня изучающим взглядом. – Ты опять не спал? Глаза... как у панды после бессонницы.
Я не стал притворяться. Просто подошел и обнял ее. Крепко. Уткнулся лицом в ее шею, вдыхая единственный, неповторимый аромат – смесь ее духов, шампуня и чего-то неуловимо ее, успокаивающего. Она на мгновение замерла, потом ее руки мягко обняли меня в ответ, ладони легли на спину, согревая.
– Что-то случилось? – прошептала она мне в плечо, ее голос вибрировал от беспокойства. – С отцом опять? Или... что-то другое? Ты кажешься... таким уставшим.
– Просто... плохие сны, – полуправда. Весь мой прошлый кошмар был одним долгим плохим сном. – И... я скучал. По тебе. По этому запаху. По... тишине рядом с тобой. Здесь. – Я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В эти бездонные, мудрые глаза, которые, казалось, видели больше, чем я мог сказать.
– Ты несешь слишком много, Тэхён, – сказала она тихо, ее палец легонько коснулся межбровья, где залегли морщины напряжения. – Один. – В ее голосе не было упрека, только понимание и легкая грусть. – Ты же знаешь, что можешь сбросить часть груза? На меня? Не обязательно всю ношу... но кусочек.
Ее доверие, ее готовность принять меня – темного, обремененного знанием будущего – обожгло меня до слез. Я поймал ее руку, прижал ладонь к своим губам. Ее кожа была прохладной и невероятно нежной.
– Я знаю, – прошептал я в ее пальцы. – И я сбрасываю. Каждой минутой, когда ты рядом. Это... как глоток чистого воздуха после долгого нырка под воду. – Я посмотрел ей прямо в глаза. – Ты не представляешь, как ты важна. Как ты... спасаешь меня. Просто тем, что ты есть. Каждое утро.
Она покраснела, от кончиков ушей до шеи, но не отвела взгляда. В ее глазах заиграли искорки – смущение и та глубокая, тихая радость, что жила только между нами, делая обычные моменты волшебными.
– Ой, перестань, – она сделала слабую попытку вытащить руку, но улыбка, расцветшая на ее лице, была красноречивее любых слов. – Такие признания натощак... я же растаю, как мороженое на солнце.
Мы устроились на старом диване, разложили скромный завтрак на журнальном столике. Пар от мандаринового чая смешивался с лучами утреннего солнца, создавая уютную дымку. Простые рисовые шарики казались пиром богов. Мы ели молча, но тишина была теплой, наполненной нашими взглядами, красноречивыми и понимающими, случайными прикосновениями коленей под столом, которые говорили больше слов.
– Держи, – вдруг сказала Сохи, лезя в свою холщовую сумку. Она достала тот самый кожаный блокнот – простой, с мягкой обложкой. Открыла его, аккуратно перелистала страницы, заполненные ее аккуратным, слегка наклонным почерком и... маленькими набросками на полях. Портреты? Пейзажи? Она протянула его мне. – Мой «маленький секрет». Дописала вчера... кое-что. Для тебя.
На развороте был не только текст. Был карандашный набросок. Мой профиль. Узнаваемый. С той самой упрямой прядью волос на лбу и легкой морщинкой у глаза, которую я и сам не всегда замечал. Рядом – стихи, написанные ее рукой:
Утро. Пар над чашкой.
Твоя тень на стене – крепость.
Шум города глуше.
Мир начинается снова,
когда твоя рука ищет мою в тишине.
Я смотрел на набросок, на строки. Комок подступил к горлу, сдавил дыхание. Это было больше, чем рисунок или стихи. Это был её взгляд на нас. На наше тихое утро. На наш хрупкий, бесценный мир, который я поклялся защитить любой ценой.
– Сохи... – мой голос предательски дрогнул. Я отложил блокнот и взял ее руку в свои обе. Она была такой маленькой и сильной в моих ладонях. – Это... потрясающе. Ты – потрясающая. – Я прижал ее ладонь к своему сердцу, чтобы она почувствовала его бешеный, преданный ритм. – Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя?
Она покачала головой, ее глаза сияли любопытством и нежностью.
– Я вижу не просто девушку, – я говорил тихо, почти шепотом, слова были только для нее, как священная тайна. – Я вижу... рассвет, ради которого стоит просыпаться. Вижу мелодию, которую мои пальцы ищут на клавишах, но не могут найти без твоего голоса. Вижу поэму, написанную не чернилами, а светом. Твоим светом. – Я наклонился ближе, наши лбы почти соприкоснулись. Я чувствовал тепло ее дыхания. – Ты мой якорь в этом бушующем океане, Сохи. Моя единственная, непреложная истина.
Я видел, как расширились ее зрачки, как дыхание стало чуть чаще, глубже. Видел слезинки, навернувшиеся на ресницы – не печали, а переполняющего чувства. Она не отводила взгляда, впитывая каждое слово.
– Тэхён... – она прошептала мое имя, как заклинание, как ключ к самой своей душе.
Расстояние между нами исчезло само собой. Я поцеловал ее. Сначала нежно, трепетно, пробуя вкус мандаринового чая и утренней свежести на ее губах. Потом глубже, страстнее, отчаяннее, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами: безмерную благодарность за ее существование, леденящий страх потерять, нерушимую клятву защитить и ту всепоглощающую любовь, что пришла со мной из кромешной тьмы прошлого, чтобы спасти меня. Она ответила с той же нежностью и страстью, ее пальцы вцепились в ткань моего свитера, притягивая ближе, как будто боялась, что я испарюсь, как мираж.
Время остановилось. Пылинки танцевали в золотом луче солнца. Мир за окном перестал существовать. Были только мы. Наше дыхание, слившееся воедино. Наши сердца, бьющиеся в унисон. Тепло. И этот поцелуй – немеркнущая клятва, данная в тишине старой студии, под незримым взором нотных листов и призраков наших будущих мелодий.
Когда мы наконец разъединились, дыхание спутанное, лица пылающие, Сохи прижала лоб к моему плечу, ее тело слегка дрожало.
– Я тоже... я тоже тебя люблю, – прошептала она, ее голос был глухим от нахлынувших чувств. – Так сильно, что иногда становится страшно. Страшно, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Я обнял ее, прижимая к себе так крепко, как только мог, стараясь передать всю свою надежду, всю свою решимость через это прикосновение. В этот миг, в лучах утреннего солнца, с ее теплом в объятиях, с ее стихами и моим портретом на столе, я почти поверил, что мы сильнее судьбы. Что любовь может быть щитом против любой тьмы.
Почти.
Потому что, подняв взгляд к большому, пыльному окну студии, мое сердце на миг замерло, а кровь стыла в жилах. Напротив, через узкую улочку, в глубокой тени подъезда старого кирпичного дома, стоял человек. Невысокий. В темной, потрепанной кепке, надвинутой низко на лоб. Лица не было видно. Но я почувствовал его взгляд. Холодный. Неподвижный. Пристальный. Устремленный прямо на нас. Прямо на нее, прижавшуюся ко мне.
Наблюдатель. Он нашел нас. Даже здесь. В нашем самом сокровенном убежище.
Я резко развернулся, спиной к окну, полностью заслонив Сохи своим телом, прижимая ее еще крепче к себе. Мои пальцы непроизвольно впились в ткань ее свитера.
– Что? Что случилось? – испуганно спросила она, почуяв внезапную волну напряжения, пронзившего меня.
– Ничего, солнышко, – я заставил себя улыбнуться, глядя ей в глаза, прямая ледяной ужас за маской бесконечной нежности. Я мягко погладил ее по волосам. – Просто... вдруг осознал, как сильно я не хочу это отпускать. Никогда. Хочу, чтобы это утро длилось вечно.
Она улыбнулась в ответ, доверчивая, успокоенная, прижимаясь щекой к моей груди. Но тревожный колокол бил в моей душе безостановочно. Охота началась всерьез. И чтобы сдержать клятву, данную в этом поцелуе, мне придется стать не только влюбленным мечтателем, но и тенью. Щитом. Охотником. Даже если для этого придется снова погрузиться в ту тьму, из которой я только что выбрался, держа ее за руку. Цена была ясна: ее жизнь. И я готов был заплатить любую цену.