Сосновый Бор

Прошло уже три дня со страшной и трагичной ночи.

В тот день наутро, дрожащими руками, Рома принес тело Лёвы его отцу — Михаилу Григорьевичу. Тот долго молчал, словно даже не понял, что перед ним. А потом вдруг закрыл лицо ладонями и, ни слова не сказав, отошёл вглубь дома.

Трагедия разрослась, как чёрное пятно на чистом стекле. Она окутала сразу две семьи: Филатовых и Громовых. Филатовы скорбели по тому, кто стал Роме не просто, как друг, а как брат.

Похороны прошли в городе. Было много молчания, и мало слов. Никто не знал, что говорить. У гроба стоял запах сырой древесины и полевых цветов — тех, что Рома сам собирал с утра.

Самым страшным было то, что Лёву было не узнать: в деревянном ящике лежал худенький, бледный юноша с запавшими глазами. Ромка не мог поверить, что это его друг. Лёва запомнился ему как самый лучезарный, яркий, вечно жизнерадостный человек — с румянцем на щеках, блеском в глазах, ухмылкой на губах и озорством в кудрях...

Это не могло быть правдой. Перед ним лежал чужой, незнакомый парень, которого все почему-то называли Лёвой.

Когда Рома вернулся в Сосновый Бор, его поразила тишина. Казалось, сама природа скорбела. Все эти дни было пасмурно, в воздухе стояла влажная пелена, и ни один луч солнца так и не пробился сквозь хмурое небо. Как будто вместе с Лёвой ушёл весь свет, который освещал это место.

Михаил Григорьевич стал еще более замкнутым. Он не плакал — он словно окаменел. Ромины родители старались навещать его — приносили еду, говорили о погоде, сидели рядом, молчали, но избегали разговоров про младшего Громова.

А Рома... Рома с каждым днём словно гас. Он не находил себе места. Он не мог спать, потому что каждый сон приносил лицо Лёвы — живого, смеющегося, в последний день — особенно светлого. Филатов задавал себе один и тот же вопрос, день за днём, снова и снова:

"Почему?"

И ответа не было.

Ни записки, ни намёка, ни открытого признака — только глухая, удушливая неизвестность. И это было хуже любого прощания.

Иногда Рома шептал:

— Скажи... хоть шёпотом... хоть во сне... зачем?..

Он надеялся, что ему приснится друг — ответит на все мучившие Рому вопросы, поговорит с ним и откроет всю правду.

Сидеть дома было невыносимо. Ромка решил прогуляться и пойти в заброшенный лагерь. Да, будет больно оказаться там в полном одиночестве, но хотя бы старое, расстроенное фортепиано напомнит о друге и его немом присутствии.

Дорогу Рома не помнил: он словно и не шёл вовсе, а только моргнул — и уже очутился у ворот. Та же ржавая табличка «ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» и такой же ржавый забор. Ромка перелез через него и зашагал мимо домиков с облупленной синей краской прямо к актовому залу. Дверь так и не была заперта.

Юноша зашёл в пыльный зал, в который не проникали лучи света, будто помещение тоже накрыли серые тучи. Рома прошёл мимо пожёванных кресел и поднялся на сцену. Он подошёл к инструменту и внимательно стал рассматривать его, вспоминая, как здесь сидел его друг и играл ему — и как, оказывается, приходил сюда заниматься, пока они были в ссоре.

В голове проносились воспоминания... Как Рома и Лёва гуляли, как смеялись здесь, а потом планировали пойти в тот самый лагерь, из которого за ними погнались вожатые.

— "Но ты меня простишь, если завтра так не получится?", — одними губами произнес Рома, вспоминания фразу Лёвы.

Теперь всё стало понятно. Уже тогда можно было догадаться, что что-то здесь нечисто. Ещё тогда Лёва будто намекнул, что они больше не встретятся. А Рома даже не подозревал...

— Придурок... Конечно, я тебя не прощаю! — истерически хохотнул Рома, но смешок тут же сорвался на всхлип. Парень спустился в зал, сел на старое сиденье и согнулся, положив голову на колени. Его грудь вздрагивала, но слёзы больше не шли — всё выплакал ещё в ту ночь.

И тут послышалась игра на фортепиано.

Рома вздрогнул.

Кто-то играл на инструменте. Парень, не поднимая головы, прислушался — нет, он не спал, не грезил. Звук был настоящий: хрупкий, как стекло, едва дрожащий, но узнаваемый.

«Сентиментальный вальс».

Пальцы касались клавиш так, как касался их Лёва — осторожно, будто прощаясь, будто боясь спугнуть музыку.

Ромкино сердце ударилось о грудную клетку. Он посмотрел на сцену.

— Лёва?..

Звук оборвался. На стуле сидел не Лёва.

На Ромку, чуть склонив голову, смотрел Лис — с привычной полуулыбкой, как будто знал, что Филатов надеялся на чудо. Как будто знал, что именно нужно сыграть, чтобы сердце дернулось и повеяло теплом — тем, которого уже не вернуть.

— Ты... что ты здесь делаешь?! — Ромка в ярости подскочил с кресла, но в голосе его не было угрозы — одна пустота.

— Тут хорошо звучит, — отозвался Лис, постукивая по последней нажатой клавише. — И... тебя ждал.

Ромка прищурился, молча стоя на месте. Он все еще не мог отвести взгляда от клавиш, будто в каждой из них осталась частичка Лёвы. Лис встал и прошёл вдоль сцены, покачиваясь, будто всё ещё слышал вальс.

— Он ведь знал, что ты придёшь, — сказал он негромко. — Заранее. Ещё тогда. Знал, что не сможешь оставить это просто так.

— Кто? — Рома сжал кулаки.

— Тот, кто видел глубже, чем ты думал. Тот, кто умел молчать лучше всех.

Лис остановился, грациозно сел на край сцены, свесив ноги, и посмотрел Роме прямо в глаза.

— Иногда человек уходит не потому, что слаб. А потому, что никто не догадался задать нужный вопрос вовремя. — Его желтые глаза блеснули. — Просто этот "никто" был зациклен только на себе...

Рома помрачнел:

— Ты что-то знаешь?

— Я? — Лис усмехнулся. — Я всего лишь тень. Отголосок. Я не даю ответы. Я оставляю дорожки из крошек.

Он спрыгнул и подошёл ближе, нагнулся к Роме и почти шёпотом произнёс:

— Иногда правда прячется там, где особенно тихо. Где всё застывает и пахнет старыми страницами. Ты ведь бывал там? В его комнате?

— Нет... — Рома нахмурился. — Зачем мне...

— А зря... Тот, кто уходит, иногда оставляет письма для тех, кто опоздал.

Рома задумался и вспомнил: он всё-таки был в комнате Лёвы — тогда друг проводил экскурсию для Лили.

Лис посмотрел на Рому в упор:

— Ты просто не знаешь, как сильно он хотел, чтобы ты знал...

— Знал что?

Лис помолчал.

— Истина редко лежит на поверхности... — загадочно протянул хитрец. — Она зарыта. Между скрипом половиц, между строк. Он оставил след... Последнюю мысль, последнюю просьбу, спрятанную от чужих глаз. Даже от своих.

Рома всё больше терял дыхание.

— Ты врёшь...

Лис заглянул юноше прямо в глаза, хитро прищурившись:

— А если бы? Ты ведь и сам чувствуешь: что-то осталось незавершённым. Что-то зовёт тебя назад... — он наклонился к уху. — Ты не задавал себе вопрос: почему всё было слишком спокойно в его последний день?

Рома молчал. Внутри бурлили тревога, гнев, тоска и подозрения.

Лис тем временем продолжил:

— Открой ящик. Тот, что под подоконником. Слева. Там, где лежат ноты. Он не хотел, чтобы ты знал тогда. Но теперь — должен.

— Откуда ты знаешь?.. — сжал зубы Рома.

Лис нежно рассмеялся и затем томно проворковал:

— Я слышу то, что не произнесено. Я живу в промежутках между ветром и эхом, — хитрец ловко запрыгнул обратно на сцену, уходя в тень, повернул голову и добавил. —Поторопись, Ромка. Память тоже имеет свойство умирать.

Лис исчез в темноте кулис, и только поскрипывание старых досок под его шагами ещё звучало в зале.

Рома остался один. Один — с нерешёнными вопросами. Всё было слишком странно и непонятно, но, чтобы поскорее узнать ответы на все мучившие его вопросы, нужно было проникнуть в комнату Лёвы. Но как? Парень тихо зашагал в сторону выхода из актового зала, задержав взгляд на старом фортепиано, словно прощаясь с ним.

Лес встретил его тишиной, будто выжидал. Между стволами деревьев не пробивались лучи света — солнце так и не появлялось. Под ногами хрустели ветки и сырая хвоя, а вдалеке всё ещё слышался гул реки. Ромке казалось, что каждая тропинка ведёт к тайне, каждая тень наблюдает за ним. Он шагал всё быстрее, будто спешил к чему-то неизбежному.

Очутившись на территории дачи, Рома встретил родителей, выходивших из дома.

— Ромка, ты как раз вовремя! — заговорил отец. — Мы собираемся к Михаилу Григорьевичу.

— Па, ну зачем?.. — Рома никогда не стремился находиться в обществе своего "любимого" поэта.

— Ром, ну ты сам подумай! — нахмурился отец, приводя очевидные доводы в пользу того, что старшего Громова нужно поддержать, но Ромка уже не слушал: в голове вспыхнуло осознание — это был прекрасный шанс проникнуть в комнату Лёвы и достать тот самый дневник, о котором говорил Лис.

Филатовы наконец пришли к Михаилу Григорьевичу. Он сидел за накрытым к приходу гостей столом и смотрел в одну точку.

Когда семья зашла, мужчина задумчиво стал читать:

— Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Роме стало дискомфортно: в доме тоска и скорбь были не просто в воздухе — они ощущались физически, будто касались кожи и вызывали мурашки от холода. Гости сели за стол: на нём стоял красивый чайный сервиз и сладкие угощения. Собравшиеся скромно пили чай, словно не понимая, что делать и как себя вести.

Владимир Николаевич заводил какие-то нейтральные темы для разговора, а Михаил Григорьевич внезапно заговорил, будто всё это время никого не слушал, думая о чём-то своём:

— Он, знаете ли, был... чувствительным. Всё у него через сердце. Сидит за этим пианино, будто весь мир забыл.

Сосед невесело хохотнул и откашлялся.

— Я ему говорил: "Лёва, сын, ты не в цирке. Мир — не ноты, он глух к твоим сонатам!" А он — упрямый. Всё равно долбил. Не слышал, что долбил. Наверное, за покойной матерью пытался угнаться...

Громов утер что-то с лица:

— Она ж профессиональной пианисткой была, Царствие ей Небесное... Так вот я слушал — и не понимал: что это за игра? И это жизнь? — он сделал глоток чая и продолжил. — Я ведь не со зла. Просто... хотел, чтобы он стал человеком. Сильным. А не жил в этих своих мечтах. Может, и перегибал. Но ведь мальчик должен уметь принимать реальность, а не убегать от неё в клавиши.

— А вы... вы сами играли когда-нибудь? — тихо спросила мать Ромы.

Михаил Григорьевич усмехнулся без веселья:

— Я? Нет. Я в жизни играл. А не в эти ваши ноты! — он снова отпил чай и развернул конфету. — Я пытался ему это объяснить, но он как будто в другом измерении жил. Всё тоньше, тоньше становился... И, видимо, исчез.

Рома смотрел в чашку, как в колодец. Слова Михаила Григорьевича глухо звенели внутри — как удар ложки о фарфор. Нервы у парня начинали сдавать.

"В другом измерении жил? А этот со своими тупыми стишками будто бы в реальности находится...", — Рома с трудом сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь грубое. Он никогда не испытывал особой симпатии к отцу Лёвы, а теперь с каждой его фразой всё сильнее чувствовал, как в нём растёт презрение.

— Может, у него не было какой-то поддержки... веры в себя? — выдавил Рома, ощущая горечь на языке: чувство вины накрывало всё сильнее от осознания, что он ничего не знал о своём друге.

— Потому что я не верил, — отрезал Михаил Григорьевич без всякого стеснения. — Я знал, что ничего из этого не выйдет. Несерьёзно это всё... Ну какой парень-музыкант? Подписать себе договор о бедности решил? Я понимаю ещё девушка! Замуж удачно выйдет — и пускай играет себе!

Рома заметил сконфуженные взгляды родителей: им явно не понравились слова соседа.

— Ну, Михаил Григорич, полно же известных музыкантов, которые много зарабатывают! Вы чего... — вмешался отец.

— Так естественно! Они ж известные! Но не каждому такой шанс выпадет! А про моего отрока что уж говорить... — Громов запнулся. — Да и не в этом суть! Я просто хотел уберечь. Другое дело — кто его надоумил продолжать! Кто пустил ветер в его паруса! Может, если бы не было этих иллюзий...

Он не договорил. В воздухе повисло густое напряжение.

Рома поднял взгляд и в этот момент, стараясь сохранить самообладание, понял: отец не понял своего сына ни при жизни, ни после смерти. И вряд ли когда-нибудь поймёт. Но самое страшное — он даже не пытался.

Рома поднял взгляд и в этот момент, стараясь сохранить самообладание, понял: отец не понял своего сына ни при жизни, ни после смерти. И вряд ли когда-нибудь поймёт. Но самое страшное — он даже не пытался.

Ромка был ошарашен тем, сколько подробностей жизни Лёвы всплыло за этот вечер. Складывалось ощущение, будто он и не знал его вовсе. От этого зиявшая дыра в груди становилась только больше.

Повисла долгая, липкая тишина. Екатерина Сергеевна сочувственно глядела на соседа. Владимир Николаевич встал, чтобы подлить чай — обычное, бессмысленное движение, лишь бы заполнить пустоту.

Рома рассматривал старые обои, изношенный диван, стеклянный шкаф, где среди фарфоровых фигурок стояли книги без корешков. Он всё ждал: вдруг отец Лёвы скажет что-то ещё. Но слов не было. Только глухая тяжесть в воздухе.

И в этой тишине вдруг возникла мысль. Не голосом — ощущением: его отец не знал. Не знал, что Лёва страдает. Или не хотел знать...

"Но я должен знать", — подумал Рома.

— Простите, — тихо сказал он и поднялся. — Можно я... схожу в ванную?

— Конечно, Ромка, — махнул Михаил Григорьевич. — По коридору и направо.

Но Рома пошёл налево.

Шаги глушились ковром. Коридор был узким и тёмным. Парень тихо поднялся по лестнице. Справа — закрытая дверь. Ромка взялся за ручку. Сердце забилось быстрее. Он словно нарушал покой, который нельзя тревожить... Однако правда звала.

Рома вошёл в комнату Лёвы.

Пахло пылью и деревом. Ромка практически и не бывал у Лёвы — это был второй раз. Всё стояло на своих местах, будто Лёва вот-вот вернётся. Кровать застелена, на письменном столе аккуратно сложенные ноты и карандаши, в углу — гитара в чехле, на полке — книги.

Рома подошёл к тумбочке. Пальцы сами нашли то, что выдавало важность: красная тетрадь, слегка потрёпанная по краям. Без названия. Внутри что-то вспыхнуло. Рома уже видел эту тетрадь... В тот день, когда Лёва показывал им с Лилей свой дом, Ромка обратил внимание на тетрадку, почти открыл ее, а Лёва был чуть ли не в ярости. Теперь понятно почему... Ромка спрятал тетрадь под кофтой и вышел обратно, так тихо, как только мог.

За чаем никто не заметил его задержки.

Солнце уже близилось за горизонт — пришло время расходиться. Филатовы попрощались с Громовым и ушли домой. Все члены семьи выдохнули с облегчением, когда оказались в своих покоях — каждому нелегко далась эта встреча.

У себя в комнате Рома сел на кровать и достал дневник. Он аккуратно открыл первую страницу, как что-то сокровенное и хрупкое...

Стихотворение С.А.Есенина "Не жалею, не зову, не плачу..."(1922 г.)