Я - СТАЛКЕР. НОВЫЙ ВЫБОР ОРУЖИЯ

Утром мы вышли наружу.

Путь лежал на запад. По поросшим лютиком и сурепкой, желтым, умытым ночной грозой полям. По березовым перелескам. Мимо виднеющегося справа, километрах в двух, одинокого покосившегося домишки.

К середине дня мы должны были почти достичь цели.

Нам остался последний рывок – миновать лес, за которым начнется самое интересное. Как выглядит Ядро, мы понятия не имели, что нас там ждет – тоже. При мысли об этом выделялся адреналин, и сердце начинало частить. Наверное, что-то похожее чувствует боксер, выходящий на ринг бороться за титул чемпиона мира.

По сути нам осталось обогнуть невысокий холм, алый от проросшего здесь дикого мака, и здравствуй, неизвестность. Я глянул на попутчиков: Пригоршня сосредоточенно жевал травинку, Энджи щурилась, будто целилась в коллиматорный прицел. Это мы грязные, небритые, а она будто только из салона красоты: губы яркие, глаза горят, волосы она сплела на затылке, чтобы не мешали, выбившиеся из прически темные локоны подчеркивали белизну ее кожи.

Еще меня беспокоили натовцы. На их месте я скопировал бы карту и шел за нами на безопасном расстоянии, так что расслабляться не стоит. Да и по-прежнему неизвестно, заодно ли с ними Энджи. Если это так, жаль, конечно: Пригоршня будет страдать. Но ничего, он отходчивый, недельку помучается и воспрянет. Потом снова в кого-нибудь втюхается.

Никита держался по мере сил галантно и уважительно, девушка перестала над ним подтрунивать и спокойно принимала знаки внимания. Мне казалось, ей хотелось, чтобы на его месте был я. Н-да, прав был Пушкин: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.

– Ну, что? – с азартом проговорила Энджи, отгоняя комара. – Нас ждут великие дела. Легендарные сталкеры и хвост в лице меня идут спасать Зону!

– Ну чего ты так про себя? – прогудел Пригоршня. – Ты вполне себе боевая единица.

Она улыбнулась:

– Да ладно тебе, хватит льстить, – и стрельнула глазами в мою сторону.

Сосняк темнел в сотне метрах от нас, шелестел, скрипел и ухал, качал остроконечными верхушками, будто приглашая прогуляться. Над ними, клубясь, текли низкие облака, казалось, еще немного, и они нанижутся пузатыми боками на деревья.

На нос упала капля, другая скатилась по щеке. Вот только дождя не хватало для полного счастья! Зона будто услышала мои мысли, уронила еще пару капель и решила повременить.

Пригоршня сунул руку в карман и извлек гайки, кинул одну перед собой, качнул головой – идем, мол, и не спеша пошел ее поднимать. Пока он рыскал в подорожнике, Энджи бросила гайку – она на миг зависла аккурат над замшелым пнем, махнула хвостом из бинта, и ее закружило, завертело с тихим свистом.

– «Центрифуга», – проговорил Пригоршня и швырнул гайку левее, ближе к холму. – В Зоне не расслабишься.

* * *

– Химик, – позвала Энджи, – возьми.

Она достала из нагрудного кармана карту, точнее, вторую ее половину, развернула и протянула мне.

До Ядра, обозначенного размытым желтым пятном, было километра четыре напрямую, отмеченный маршрут пролегал полукругом, по окраине леса. Видимо, в чаще было опасно, и правильнее сделать крюк. Что ж, доверимся Картографу.

На пути были обозначены точки мутантов – жаль, не подписано, что именно там водилось. А вот розоватая линия, похожая на хвост кометы, мне очень и очень не нравилась. Но ничего, прорвемся.

Пригоршня ткнул в нее пальцем:

– Что за ерунда?

Я пожал плечами, свернул карту и сверился с ПДА: мы по-прежнему были одни – три точки, мигающие зеленым.

Пригоршня неспешно направился подбирать гайку. Энджи выглядела вполне здоровой. Никита махнул рукой, и мы пошли за ним с оружием наготове.

Двигались цепью: Пригоршня первый, я замыкал. Предчувствие опасности щекотало нервы, и это хорошо: расслабляться нельзя, остался самый опасный участок пути, а потом мы набьем контейнеры артефактами, перепрячем Зерно – нельзя допустить, чтобы оно досталось врагу. И, конечно же, отыщем «панацею» для Энджи.

Метров сто мы плелись вдоль сосняка по вырубке, поросшей молодыми деревцами, а потом углубились в лес, пахнущий озоном, грибами и прелой травой. Вместо подлеска тут были заросли папоротника, влажного после недавнего дождя, и штаны намокли, прилипли. А еще сырость притягивала жаб, и тут их было немерено, я чуть не наступил на одну. Растопырившись, она шмякнулась на хвою и уставилась на нас.

По широкой дуге обогнули примятый папоротник – там притаилась какая-то гравитационная аномалия. Поднялись на невысокий пригорок. Пригоршня приложил палец к губам, замер:

– Тссс! Слышите?

Мы остановились, затаили дыхание.

– Что? – шепнула Энджи.

– Слушайте.

Поскрипывают ветви деревьев, свистит ветер, стрекочет кузнечик, в прошлогодней листве шиповника шуршат то ли мыши, то ли жабы, звенят комары над ухом... Нет, не комары. Комаров как раз-таки и нет. Но откуда этот звон? Он то стихал, то нарастал и напоминал едва заметное жужжание высоковольтных проводов.

– ЛЭП? – спросил Пригоршня. – Хмм, но ничего такого нет.

– Не нравится мне это, – предполагая, что стрекочет электрическая аномалия, я швырнул перед собой гайку, но она беспрепятственно пролетела метров тридцать и затерялась в опавшей хвое.

Никто не решился поднимать ее. Здесь, вблизи Ядра можно на любую пакость нарваться: Зона охраняет Зерно. Но ведь она должна знать, что мы с миром, мы не желаем ей зла.

Наконец Пригоршня собрался с духом и шагнул вперед, замер, как вкопанный. Еще шагнул и, шумно выдохнув, потрусил к гайке, поднял ее и снова бросил вперед. Мы пошли за ним след в след.

Потихоньку мы спустились с пригорка на заболоченный участок, где между лужами с темной водой выступали замшелые кочки, на которых росли чахлые пожелтевшие сосны. Я едва не споткнулся о поваленную металлическую табличку, обмотанную гнилой колючей проволокой, поднял ее и оторопел: там был выцветший, но вполне узнаваемый значок радиации.

Но почему молчит счетчик Гейгера? Показав табличку остальным, я глянул на ПДА и выругался: он как с ума сошел. Стрелка компаса крутилась против часовой стрелки, на экране вспыхивали и гасли столбцы зеленых цифр.

– Сдохли ПДА, – резюмировал я. – Теперь нужно внимательно следить, чтоб не сбиться с пути.

Пригоршня поставил рюкзак, достал налобный фонарь, включил:

– Батарейки тоже сели. Что за ерунда?

– Блииин, – протянула Энджи. – А как идти-то? Компаса нет, ориентиры на карте не обозначены, даже солнце спряталось.

– Давайте уйдем с зараженного участка, – предложил я и потопал назад, поглядывая на черную стоячую воду.

Не так давно я читал, что можно ориентироваться по мху на стволах деревьев, но здесь либо мха не было совсем, либо деревья окутывал сплошной ковер сероватого лишайника. Самое скверное, в пасмурную погоду в лесу элементарно потерять направление, а это в нашем случае смерти подобно.

Остановились на середине холма. Пришлось снова сверяться с картой: да, вот едва заметные штрихи болота, наша тропка – вдоль него и налево. Но болото – последний ориентир, дальше начинается сплошной лес.

Энджи, шевеля губами, смотрела на серое небо, будто просила солнце выглянуть.

– Пока все понятно, – успокоил я. – Дальше будем надеяться, что распогодится. Налево идем.

– Налево, каждый мужчина имеет право на лево! – улыбнулся Пригоршня и подмигнул Энджи, на что она сказала:

– Тебе только направо можно, ты не женат.

– Это пока. Пойдешь за меня замуж? – спросил он то ли в шутку, то ли всерьез. – Ну а че, чем я не эээ... кандидат? Деньги водятся, со мной не скучно...

– Выживем, тогда ясно будет, – ответила она серьезно, и Пригоршня просиял, а я не удержался от подколки:

– Никита, знаешь, как женятся в Средней Азии?

– За баранов, что ли? – усмехнулся Пригоршня.

– Ну да.

– Два стада диких кабанов, – сказала Энджи. – Тогда подумаю.

– А по рукам!

– Я ж сказала – подумаю.

Мутанты нам почему-то не попадались, аномалий тоже было умеренное количество. Казалось бы, радуйся, но мне происходящее не нравилось. Сколько раз такое было: затишье – к неприятностям. И если Пригоршня, обнадеженный дамой сердца, развеселился, то я, наоборот, был настороже.

Странный звон не стихал, но и не усиливался, и если сначала он выматывал нервы, то теперь мы к нему привыкли. Настораживало, что живности было мало, даже пичуги куда-то подевались и мыши попрятались, как перед выбросом. Но нет, я бы почувствовал, к тому же ветер был, и интуиция, которая столько раз спасала наши задницы, молчала. Зато появилось несметное множество грибов: и поганок, и лисичек, и огромных, с красными шапками, сыроежек.

– Грибы для тещи, – проговорила Энджи. – Съешь, пятнами покроешься и облысеешь. Есть у кого враги вне Зоны? Самое оно.

– Коварная женщина, – оценил Пригоршня.

Энджи впала в некое подобие эйфории, движения ее стали разболтанными, в глазах плясали искры, она ожила, но перемены в ней меня тоже не радовали – организм мобилизовался перед рывком. Как бы истощение не наступило раньше времени.

Когда вышли на небольшую поляну с пожухшей травой, Пригоршня вскинул руку, и мы замерли. Поляну усеивали трупики ворон. В нос ударил пряный запах разложения. Гайка показала, что на поляне безопасно, но мы все равно пошли в обход, стараясь не смотреть на ворон с раскрытыми клювами. Наверное, их убил недавний выброс, но может, и что похуже.

В лесу перевели дыхание и опять двинулись цепью, теперь я шагал впереди.

– Я все думаю, та розовая ерунда на карте, ну, закрашено то место, куда идем, – сказал Пригоршня. – До нее ведь совсем недолго. Как бы не дрянь психическая...

Энджи прыснула.

– Психотронная, – поправил я. – На всякий случай готовимся. Помните, как меня повело? Действуем так же. Если вдруг что, разрешаю прострелить себе ногу, только коленную чашечку пожалейте.

– Ни разу не вляпывалась, – призналась Энджи. – Они смертельные?

– Всякие бывают, – проговорил Пригоршня. – Одни тоску нагоняют, другие видения всякие, третьи с ума сводят. Слышал, есть такая гадость, ступаешь в нее – и стареешь, выходишь дряхлым стариком. Ужасно. Она как будто жизнь высасывает. Ворон дохлых помнишь? Наверное, в такую штуку попали. Вот так идешь себе расслабленный, гайки бросаешь, радуешься, что все хорошо, хлоп! И хана. Так что внимательно смотреть надо, каждое дохлое насекомое обходить – мало ли.

Я оглянулся на Пригоршню: вещая, он преобразился, раздулся от гордости, как воркующий голубь. Наконец он продемонстрировал Энджи свое превосходство. Что-что, а Зону он понимал отлично.

Энджи кивала, поглядывая по сторонам.

– Ты слушай-слушай, Никита дело говорит, – посоветовал я и смолк.

Все мы замерли, услышав стон. Столько в нем было тоски и страдания, что волосы встали дыбом. Стон повторился уже ближе.

– Что это? – прошептала Энджи, сглотнула, приготовила пистолет.

– Может, имитатор, – ответил насторожившийся Пригоршня. – Тварь уродливая, но безобидная. С одного выстрела дохнет. Она только новичкам страшна.

– Я такую тварюку видела, – кивнула Энджи. – Таскалась как-то за мной. Неприятно, но не смертельно.

Мы пошли медленнее и осторожнее, и правильно, потому что в двадцати метрах, между кустами папоротника угадывалось зеленоватое мерцание «оксида». Убить не убьет, но покалечит. Видел одного неудачника, которому обожженные ноги ампутировали до колен.

Простонали ближе. Я скривился. Имитатор но на психику давит. Обогнув «оксид», мы потопали дальше. Вздрогнули, когда стон донесся чуть ли не из-под ног. Энджи развернулась прыжком, прицелилась и воскликнула:

– О, господи.

Мы проследили направление ее взгляда, я вскинул винтовку, Пригоршня – дробовик. Разлапистые листья папоротника шевелились, там угадывалась человеческая голова, макушка вся в язвах, неестественно, как у кузнечика, вывернутые колени, смятые стрекозиные крылья.

– Неее, – протянул Пригоршня, прицелился. – Это не имитатор, а неведомая хрень.

Тем временем хрень подползла к нам ближе, и меня передернуло. На человеческом лице, исполненном страдания, шевелились то ли муравьиные, то ли стрекозиные жвала, с розового языка капала слюна. Существо ползло, отталкиваясь ногами, вывернутыми в коленных суставах, волочило тонкие руки и обрывки рукавов. Человеческий торс в камуфляже переходил в стрекозиное членистое брюшко, разорванное сбоку. Рану, истекающую сукровицей, облепили рыжие муравьи.

– Матерь божья, – прошептала Энджи, судорожно вцепилась в мою руку.

Пригоршня выстрелил, оборвав страдания существа. Попросту снес ему башку – из сострадания, потому что тварь нам не угрожала.

Некоторое время шли молча. Подступивший к горлу комок тошноты все не исчезал.

– Раньше я не слышала ни о чем подобном, – прохрипела Энджи. – Что это за мутант?

– Не мутант, – тряхнул головой Пригоршня, идущий впереди. – Несчастный был натовцем, судя по форме и шевронам.

– Но что...

– «Скрут», аномалия такая. Ловит животное или человека и держит. Если второе попадается, склеивает их, и получаются...

– Химеры, – подсказал я. – «Скрут» где-то рядом. Слышал, обычно где один, там и десять.

– Как их обнаружить? – спросила девушка.

– Никак. Гайки тут не помогут, – ответил Пригоршня. – Если повезет, мы увидим существо, которое «скрут» держит. Если нет, держать будет нас.

– Вообще странная дрянь, – посекундно останавливаясь, рассуждал я. – «Скрут» разрежается после того, как сделает свое дело, и появляется в новом месте.

– А если два человека? – прошептала Энджи.

– То вы с Пригоршней будете вместе, пока смерть не разлучит вас. Лучше не болтайте, а по сторонам смотрите, вдруг я что-нибудь упущу.

В воздухе висело напряжение. Даже мне, побывавшему во множестве переделок, было не по себе. Перед глазами постоянно появлялся съедаемый муравьями человек-стрекоза. Одно дело попасть в «топку» или «молнию» – понять не успеешь, что умираешь, вспышка боли – и все. А так скрючит тебя в бараний рог, хорошо, если с волком соединит, а вдруг с улиткой? Насекомые будут пожирать, а ты ничего не сможешь сделать.

– Может, в обход? – предложила Энджи. – Вернемся и сделаем круг... Понимаю, что маршрут Картографа оптимальный, но все же... Мы ж не поймем, где аномалия.

Совсем рядом завыл волк. Вскоре мы увидели его – огромный матерый волчара метался между двумя деревьями и выл. В стороне, прижав уши, за ним наблюдала волчица и поскуливала. Завидев нас, она отбежала и залегла за соснами.

– О! – Пригоршня, остановившись, ткнул в волка пальцем. – Вот тебе и «скрут», видите, волк попался, сейчас какое-нибудь насекомое заползет, и...

– Ф-фу! – не выдержала Энджи и отвернулась.

Я сделал так же, и вовремя: донесся хруст, будто ломали кости, волк не взвыл даже – взревел. Пригоршня ускорил ход. Никто из нас не решился посмотреть, что стало с волком.

Пригоршня затормозил, Энджи чуть не налетела на него и спросила шепотом, выглядывая из-за его спины:

– Что там?

Никита помотал головой, засопел.

– Если «скрут» оприходовал волка, значит, он вот-вот появится неподалеку. Хорошо, если далеко от нас, а вдруг он чувствует, где живые существа, и там возникает? Вон, смотрите, муравьи как странно по муравейнику ползут.

Я прошел вперед: обычный муравейник, рыжие муравьи что-то тащат в его недра.

– Нет, тебе показалось.

Пригоршня посторонился:

– Да, тогда сам и иди. Я – лучше в обход. Ну не умеем мы «скруты» определять, а они тут есть! Задницей чую – много их.

– Поддерживаю Никиту, – сказала Энджи. – Давайте вернемся и обойдем, если там что дрянное, никто не помешает нам прийти сюда снова.

Возвращаясь, отвернулись от места, где скрутило волка: химеры – зрелище не для слабонервных. Он был жив и тихо скулил. Ему подвывала волчица. Ругнувшись, Пригоршня сошел с тропы, говоря:

– Ждите здесь, я сейчас, волка пристрелю, чтоб не мучился.

Грохнул выстрел, вернулся Пригоршня и молча продолжил путь. Вскоре мы вернулись к пригорку и двинулись вдоль него, не забывая бросать гайки. Шли минут двадцать, прислушиваясь, приглядываясь и принюхиваясь к Зоне. Пригоршня шагал первым, Энджи, как повелось, посередине, и мне ничего не было видно.

– Никита, за тобой, как за стеной, – не удержался я. – Ты уж повнимательнее, ладно?

Шляпа Пригоршни качнулась – он кивнул, пробурчав:

– Надо же, какие места гнилые, даже мутанты отсюда разбежались.

– Не накаркай, – попросила Энджи.

Еще пара сотен метров, и мы остановились. Никита пялился вперед и сопел. Мне показалось, что уже привычный треск усилился.

– Там что-то есть, – прошептал он.

Впереди все так же покачивались сосны, скрипели стволами, только в их движениях появилось что-то неуловимо-противоестественное. Да, действительно, впереди что-то было. Большое, опасное. Стоило всмотреться, и мороз продирал по спине.

На дороге действует негласное правило: не уверен – не обгоняй, а в Зоне: не уверен – не ходи. Вот и сейчас интуиция пыталась меня от чего-то предостеречь.

Энджи тоже что-то почувствовала и вытянула шею, вглядываясь в полумрак подлеска. Наконец мне удалось понять, что не так с тем участком леса: от земли будто поднимались испарения, как летом – от раскаленной трассы. Только вот сейчас довольно прохладно. Или там – жара? Огромная «топка»? Нет. Если долго смотреть на марево, начинает казаться, что оно мерцает зеленоватым. Но самое отвратительное – оно там было повсюду, не обойдешь.

– А если в другую сторону? – неуверенно предложила Энджи.

Пришлось объяснять:

– Еще раз убедился, что предложенный Картографом маршрут – оптимальный. Значит, в других местах еще хуже. Надо придумать способ, как обнаруживать «скрут». Если не сможем, будем медленно-медленно идти дальше. Авось пронесет.

– Не хочется умирать, – вздохнул Пригоршня. – А в «скруте» – тем более.

По пути назад он сам себя успокаивал:

– Не факт, что «скрут» попадется на дороге. Дрянь опасная, да, но не поворачивать же назад... До Ядра пара километров осталась.

– Надо что-то придумать, – не унималась Энджи, – зверя какого-нибудь поймать и бросать перед собой... Или птичку.

– Гоняясь за птичкой, угодишь в аномалию, – спустил ее на землю я.

По следам вернулись к муравейнику, замерли, не решаясь продолжать путь. Пришлось делать первый шаг, потом второй. Как солдат на минном поле. То и дело из-под ног выскакивали жабы. Сначала я рефлекторно дергался, потом привык. Хорошо, что они не мутировали.

– Стой! – скомандовал Пригоршня, шумно полез в рюкзак и протянул мне веревку: – Обвяжись. Если «скрут» тебя поймает, попытаюсь выдернуть.

Уверенности это мне не прибавило. Если «скрут» уже кого-то поймал, я сработаю детонатором. Шаг, еще шаг. Капля пота щекотно скатилась по позвоночнику. Кровь в висках пульсировала набатом.

Не спешить, мобилизовать внимание, искать химер, побывавших в «скруте», или просто насекомых и животных, ведущих себя странно.

За листьями папоротника показалась шляпка гриба – слишком огромная, красная... С глазом посередине. То ли лягушачий, то ли тритоний глаз пялился на нас, и в его уголке скапливались слезы, стекали по шляпке, падали на пупырчатые лапы.

– Эврика! Грибы! – воскликнула Энджи и подпрыгнула на месте.

– Псилоцибиновые? – съязвил я.

– Нет! – она топнула. – На растения «скрут» не действует, а на грибы – вполне. Предлагаю поймать жабу... или кузнечика, привязать к грибу и бросать перед собой, как гайку.

– А ведь дело говоришь! – обрадовался Пригоршня и заозирался в поисках ритуальной жертвы.

Я отнесся к затее без энтузиазма. Во-первых, не факт, что сработает, во-вторых, можно ли считать живым сорванный гриб? В любом случае скоро проверю на собственной шкуре.

Энджи и Пригоршня на корточках прочесывали поляну с папоротниками – жаб ловили. Девушке повезло, и она вскочила с возгласом: «Есть»! Жабу она держала за лапку, земноводное безвольно болталось и даже не сопротивлялось. Пригоршня приволок здоровенный гриб, выкопанный вместе с грибницей. Похоже, это была сыроежка.

Наблюдая, как они приматывают жабу к сыроежке, я думал, что, если выберусь из передряги живым, напишу мемуары о том, как обезвреживать некоторые виды аномалий при помощи биологического детектора.

Закончив распинать жабу, Пригоршня в горстях поднес ее к лицу и проговорил:

– Давай, моя хорошая, сослужи нам службу.

– Пообещай, что ты ее поцелуешь, – посоветовал я. – Вдруг красной девицей обернется?

Пригоршня пропустил колкость мимо ушей и швырнул грибной бутерброд с жабой в заросли папоротника, потянул за веревку, возвращая несчастное животное.

– Эх, «гринписа» на вас нет, – вздохнул я и направился к папоротнику, все равно поглядывая по сторонам.

Возле зарослей замер, дожидаясь Никиту.

– Ты прямо как сапер с миноискателем, – проговорил я.

– А то! – Пригоршня снова метнул жабу, и ей опять повезло, выжила.

А вот на третий раз жабу подбросило и с легким треском спаяло с грибом. Мы молча уставились на тонкую веревку. Хорошо хоть, рассмотреть химеру в деталях не получалось. Пригоршня выхватил нож Шнобеля и перерезал веревку, говоря:

– Испортилась, теперь надо новую делать.

К счастью, в жабах и грибах недостатка не было. Смешно, конечно, – два взрослых человека ползают на четвереньках, жаб ловят, но когда тебя может сплющить в блин, не до эстетики и мягкосердечия.

Соорудив второй «бутерброд», Пригоршня обошел опасный участок и бросил вперед жабу. Мы след в след пошли за ним. Так, медленно, метр за метром мы ползли часа полтора, и если поначалу сердце частило от напряжения, то, когда стало ясно, что жаба работает, все понемногу успокоились. Осталось лихорадочное возбуждение и веселость на грани истерики.

Зато после обеда выглянуло солнце, и мы поняли, что начали сбиваться с пути, пришлось забирать правее – нам надо было на запад.

Когда снова появились комары, Пригоршня освободил жабу, аккуратно посадил под лист папоротника, подтолкнул в спину – ошалелое животное не сдвинулось с места.

– Она хочет, чтобы ты ее поцеловал, – предположила Энджи.

Жаба будто поняла его и уползла с глаз долой.

– Нет, наверное, это самец, – сказал я. – Обернется царевичем, влюбится, и что Пригоршне с ним делать?

– Жениться и получить полцарства.

– Тьфу на вас! – возмутился Пригоршня и приобнял Энджи за плечо. – Между прочим, я по девочкам.

Я отметил, что Энджи стала принимать его ухаживания, но сама поглядывала на меня, будто извиняясь. А еще она выглядела более-менее здоровой. Если бы не воспылавший к ней любовью Пригоршня, я бы с ней замутил, нравилась она мне, чего уж скрывать. И красавица, и умница, смотришь на нее, и понимаешь, что даже среди женщин попадаются достойные люди. Но увы и ах, такой поворот положил бы конец нашему с Никитой сотрудничеству.

И о чем думается в столь напряженный момент? Как там Пригоршня сказал? Тьфу на вас.

В очередной раз вынул карту из нагрудного кармана. Меня волновал розовый хвост кометы, к которому мы приближались. Если все рассчитал правильно, до него осталось совсем немного, метров пятьсот. Жаль, что к карте нет пометок, хотелось бы знать, что это такое и к чему готовиться.

– Без карты мы не прошли бы, – вздохнул Пригоршня. – Никто не прошел бы. Помнишь мерцание? И «скруты». И непонятно, что еще. А Энджи молодец! Сам бы не додумался.

– Ччч! – Энджи затормозила и замерла, прислушиваясь.

Впереди что-то ревело, выло и топало. Пока далеко и, вроде, звуки не приближались.

– Япона мать, – выдохнул Пригоршня и заозирался в поисках убежища. – Гон мутантов? Они ж нас сметут!

– У меня есть артефакт, не забывайте, – проговорила Энджи. – Который отводит взгляд мутантов.

– Думаешь, если мы возьмемся за руки, его действие распространится и на нас? – я взял винтовку поудобнее и поймал себя на мысли, что далеко мы не убежим – вляпаемся в аномалию.

– Может, стороной пройдет? – шепнула Энджи.

– Будем надеяться, – я отхлебнул воды из фляги. – Ждем здесь. Они в километре от нас. Убежать все равно не успеем, спрятаться негде.

– А если на дерево? – поинтересовалась Энджи.

Ответил Пригоршня:

– Во время гона твари очень агрессивны, и среди них много тех, что лазают по стволам без труда.

– Спасибо, успокоил.

Мы встали спиной к спине, приготовили оружие. Шум мутантов доносился все отчетливее, а потом начал затихать и вскоре прекратился.

– Пронесло? – осторожно спросила Энджи.

– Вроде, – сказал Пригоршня. – Но меня это настораживает. В Зоне любое затишье – перед бурей.

– Да, не стоит расслабляться, – напомнил я. – Нам предстоит пройти участок с неизвестной опасностью, и надо быть готовыми ко всему.

Рука сжала теплые гайки с потрепанными белыми хвостами из бинта и белых матерчатых лоскутов. Мало их осталось, надо экономить.

Первая упала в хвою, вторая – чуть дальше. Все так же осторожно, помня о «скрутах» и прочих сюрпризах, я зашагал за гайками, поднял одну, другую, покосился на примятую траву в двадцати метрах, будто там валялся кабан. Спасибо, Зона, за напоминание! Что-то давно привычных аномалий не попадалось.

Если выживу – напьюсь и просплю сутки. Не буду думать об опасности, о возможной подлости, которую готовит эта милая девушка. Только Пригоршня, я и бочонок холодного пенного пива.

Поймал себя на мысли, что каждый раз в подобные напряженные моменты мечтается о покое, но когда долгожданная передышка затягивается, Зона будто зовет, и с каждым днем зов все сильнее, все отчетливей, все с большей тоской вспоминаются замшелые поляны и неприветливое небо.

Энджи, наверное, тоже божится, что больше в Зону ни ногой, но сможет ли она? Зависимость от Зоны гораздо сильнее, чем от сигарет, алкоголя или человека.

Слева едва заметно мерцала «молния», прямо на пути попались «гнилушки», и я тотчас отвернулся. Если долго смотреть на танец зеленоватых огоньков, получится, как с теми мошками – они очаруют, «захватят», и будешь идти за ними, пока не погибнешь в аномалии или от зубов мутанта.

Взял правее, предупредил команду, бросил вперед гайку – чисто, слава богу. Волчий вой, разнесшийся над лесом, заставил меня вздрогнуть и схватиться за винтовку. Интересно, мутанты или обычные? Пригоршня и Энджи встали за спиной, приготовились к бою. Черт, и ведь место какое неудачное! Аномалия на аномалии, будто Зона специально «заминировала» подступы к Ядру.

Теперь понятно, почему натовцы сами не смогли провернуть операцию: даже с картой на руках они не прошли бы, такой квест под силу только бывалым сталкерам типа нас с Пригоршней. Наверняка они пытались и все полегли. Проще добыть артефакт нашими руками, а потом отобрать.

Впереди задвигался папоротник, и появились волки – сытые красивые звери с горящими глазами. Они текли серой рекой и не обращали на нас внимания. Видимо, спасались от гона, ведь мутанты тоже для них опасны.

Вожак заметил нас, остановился, встретился со мной взглядом, я прицелился, но стрелять не пришлось – волк перемахнул замшелый поваленный ствол и побежал дальше.

Теперь вперед вышел Пригоршня, бросил гайку вправо и перед собой, ту, что впереди, закрутило так быстро, что белый хвост слился в сплошную линию.

– Центрифуга, – прокомментировал он. – Направо.

Метров сто ничего не попадалось, а потом нам путь преградило болотце с почерневшим рогозом, от воды отчетливо разило химией, пришлось его огибать, потеряв на это полчаса. Зато наши усилия были вознаграждены, с низины мы поднялись на сочно-зеленый луг с желтыми вкраплениями сурепки, меняя очертания, по нему ползли тени облаков. По траве было легко ориентироваться, есть аномалия или нет: вон, левее, стебли уложены по часовой стрелке, чуть дальше – примяты, причем лежат в разные стороны от центра вмятины, словно туда села огромная задница. Прямо перед нами трава обожжена – первый признак того, что там «топка».

– Можно я попрактикуюсь? – спросила Энджи, отодвинула Никиту и подкинула на ладони гайку.

Пригоршня придвинулся к ней вплотную и принялся объяснять, где какая аномалия и что с нами будет, попади мы туда. Пугает, что ли? Нет, вроде, просто хвастается знаниями.

– Хватит болтать, – оборвал его я. – Некогда. На обратном пути попрактикуешься.

Гайка упала на нетронутый островок зелени, и мы направились туда. «Топка» находилась в опасной близости и дышала теплом, с другой стороны тянуло озоном, значит, там «молния», за ней чуть дальше висит пылевое облако. Если присмотреться, то можно заметить, что пылинки словно танцуют – первый признак гравитационной аномалии. Их во время дождя хорошо видно: капли несутся по кругу, словно на карусели, и лишь потом падают.

За поляной начинался березовый лес, светлый и праздничный в солнечных лучах, до него оставалось совсем немного, метров пятьдесят, и тут я снова услышал рев мутантов, обернулся: позади – луг, нашпигованный аномалиями, впереди – предательски спокойная березовая роща.

Черт!

Нас накрыло лавиной шума: казалось, мы стоим на берегу океана, и накатывает прибой. Или в барабаны бьют. Или тяжелая техника едет...

Земля вздрогнула, словно рядом разорвался снаряд, меня аж подбросило, и из леса появился первый мутант. Начался гон.

Это был полупрозрачный гигант: выпуклый лоб-капля, оскаленная пасть, мощные ноги и рудиментарный руки. Под слоем похожей на застывший холодец плоти колыхались внутренние органы. Он передвигался прыжками. За ним угадывались покачивающиеся умертвия и мелкие тушканы. Мутанты перли на нас лавиной.

– Энджи, артефакт! – крикнул я, хотя понимал, что нас все равно сметут, смешают с землей.

Девушка скинула тощий рюкзак, и бормоча неразборчиво себе под нос, достала контейнер. В ее расширившихся зрачках плескался ужас.

Мутанты перли сплошной стеной: березовый лес уже не казался столь празднично-нарядным, между покачивающихся стволов было черно от тварей. Прямо, слева, справа... Земля содрогалась, тварей были тысячи, они двигались стройными шеренгами, неторопливо, но неотвратимо.

Нет спасения – как от огня при лесном пожаре. Единственный шанс выжить – поворачивать назад, на луг, и нестись сломы голову в сосняк: чтобы раскидать такую толпу, не хватит боеприпасов. А дальше, как повезет. Когда впереди опасность явная и сто процентов смертельная, то почему бы не рискнуть.

Ужас накатил волной, во рту появился солоноватый привкус, низ живота скрутило. Энджи вскрикнула, сжимая артефакт, развернулась и, поддавшись панике, собралась спасаться бегством, но Пригоршня поставил ей подножку, и прижал ее, растянувшуюся на траве, к земле. Затем поднял, взял под локоть. Правой рукой он держал дробовик и целился в ревущего гиганта.

Интуиция едва слышно пищала: «Стой на месте, ни шага в сторону». И, хотя это было неправильно, я послушался, стараясь подавить паническую атаку.

«Смерть! Спасайся!» – вопил инстинкт самосохранения, но я не двигался с места, и чем больше сопротивлялся панике, тем отчетливей замечал неправильность происходящего. Да, я видел гон мутантов, они текли вышедшей из берега рекой, а эти будто строем идут, движимые рукой невидимого кукловода, да и почему-то не спешат.

Пригоршня не выдержал напряжения и пальнул из дробовика по полупрозрачному гиганту, но он даже не покачнулся, продолжал реветь больше для устрашения. Тогда друг жахнул по нему из подствольника, я пригнулся, не отводя взгляда, приготовился и закрыл лицо от ошметков, но патрон прошил мутанта насквозь, словно тот был нематериальным, и разорвался в лесу, взметнув землю, мох, и повалив березы.

– Отбой тревоги! – закричал я. – Это имитация.

– Да понял уже, – проворчал Пригоршня, дробовик ходил ходуном в его дрожащих руках.

Ни разу не видел, чтобы напарник так нервничал, во время боя у него всегда все под контролем, сейчас же он расклеился. Помотал головой и сказал:

– Блин, как накрыло-то, – он недоверчиво покосился на мутантов, которые, потоптавшись на границе рощи, ломанулись к нам.

Я прислушался к ощущениям: да, страх вполне реален, но когда знаешь, что перед тобой голограмма, морок – фиг его знает что, держать себя в руках несложно. Видение рассчитано на слабонервных сталкеров, которые сломя голову бросятся назад и сгинут в аномалии.

Между тем на меня надвигался гигант, вот он уже в паре метров, прыгнул – я инстинктивно пригнулся – и накрыл меня брюхом. Я успел увидеть переплетение серо-перламутровых кишок... И оказался будто внутри воздушного шара. «Кишки» изнутри казались мутными разводами, а остальная плоть – еле заметной оболочкой. Тревога мгновенно рассеялась, я выдохнул и сел в траву, а сквозь меня бежали тушканы, упыри, верлиоки, слепые псы. Перебирая мохнатыми лапами, пробежал шелоб – Энджи, побледнев, от него шарахнулась, ругнулась. Видно, у нее арахнофобия, но Энджи девушка сильная и скрывает свою слабость.

Она посмотрела на Пригоршню с благодарностью, тронула за рукав:

– Никита, спасибо, ты мне жизнь спас, думала, это все настоящее.

Пригоршня расцвел, заулыбался и не нашелся, что сказать.

Хотелось лечь и провожать взглядом облака. Паника схлынула, как и волна мутантов, и осталась звенящая пустота, я ощущал себя бессильной выпотрошенной тушкой. Пригоршня сопел рядом, но тоже не спешил подниматься.

Энджи предположила:

– Наверное, видения обозначались на карте хвостом кометы.

Я оставил ее реплику без внимания. В Зоне ведь так: живой вернулся – удача, пуля мимо пролетела – везенье, все остальное – судьба. К Ядру не пройдешь, даже имея карту. Должна быть определенная доля удачливости. Значит, судьба нам добраться до цели, и если раньше мною двигала жадность, то сейчас я чувствовал: так надо. Если не мы, то кто? Да и Энджи еще... Терпеть не могу ответственность. Отчасти поэтому в Зону и пошел, тут одна правда – собственная ловкость, сообразительность и плечо напарника, никакого тебе башмака за спиной. Но ведь не бросишь девчонку, да и привык я к ней, славная она. Признаться, только подумаю, что придет пора расставаться, и из будущего холодом веет. Не хватало к женщине привязаться! А ведь и она поглядывает с надеждой, а на нее Пригоршня пялится. Н-да, ситуация!

– Как ты себя чувствуешь? – нарушил молчание Никита.

– Непонятно, – она достала из рюкзака расческу и принялась причесывать растрепавшиеся волосы, собрала их в пучок, заколола, чтоб не мешали. – Наверное, так же себя ощущает... пустая бутылка, где свистит ветер. А физически – нормально.

Она погрустнела. Постоянное напряжение изгоняет из головы лишние мысли, ты думаешь только о том, как бы не вляпаться в аномалию. Сейчас она расслабилась и поняла, что жить ей осталось пару месяцев, если не считанные дни. А ведь такая шустрая стала, и приступы прекратились – ремиссия, наверное. Не специалист я по раку.

Пригоршня придвинулся к ней:

– Не переживай, найдем мы твою «панацею», уже почти пришли. Живые, считай – повезло.

Энджи вздохнула, вскинула голову и процедила:

– Найдем. Отсюда или со щитом, или на щите, – она поднялась и с вызовом уставилась на березовую рощу.

Рев псевдомутантов стих, и там заливались соловьи, предсказывая скорый вечер. Среди берез притаилась центрифуга, куда угодил какой-то зверь – вокруг валялись окровавленные ошметки шерсти.

– Идем, что ли? – проговорил Пригоршня, лениво поднимаясь. – Не знаю, как вы, я хочу до темноты управиться. Отдохнуть... Ну, чтоб назад, как с горки спускаться, легко.

Кивнув, я разровнял на колене карту: до Ядра нам осталось совсем немного, меньше километра, и интуиция подсказывала, что некоторое время наш путь будет безопасным, а что ждет в самом его конце, сказать трудно. Но раз уж Зона пустила сюда, вряд ли будет тормозить нас на финише.

Встал, нацепил рюкзак, который казался неподъемным, и глянул на ПДА: он по-прежнему не работал, и мы пошли вслед за солнцем, заметно сместившимся к западу.

Все бы хорошо: мутанты не набегают, аномалии попадаются привычные, но тревога нарастает – так же, как и странный звон. Знать бы еще, что мы ищем. Вот придем на место, а там артефакт на артефакте. Какой брать, какой не трогать, где искать Зерно?

Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Пригоршня ссутулился и поник, взгляд его потух. Наверное, я выглядел так же, а вот Энджи являла собой образец решительности. Так отчаянно может держаться только человек, которому нечего терять.

Никита оттеснил ее назад и принялся бросать гайки, но все они падали на землю невредимыми. Наверное, Зона посчитала, что достаточно обезопасила Ядро.

Я считал шаги, слушая сиплое дыхание Пригоршни и шелест опавшей листвы под ногами. По моим подсчетам, до Ядра оставалось пятьсот шагов. Опасность не чувствовалась, аж не верилось, и потому мы продолжали идти медленно, приглядываясь и прислушиваясь к Зоне.

Меня насторожил густой запах озона, повисший в воздухе, но никаких электрических аномалий поблизости не наблюдалось. Кровь молотом колотилась в висках – я предвкушал встречу с легендой.

Воображение рисовало огромную аномалию – одновременно гравитационную, химическую, физическую и черт знает, какую еще. Наверняка на подходе будет психотронная ловушка, надо будет предупредить остальных...

Пригоршня сбавил ход, потряс головой и проговорил:

– Ничего не понимаю.

Я обошел его и увидел в прорехе между стволами зеленый луг без единого деревца. Шагнул вперед, прошел еще немного, и моему взору предстала картина странная и фантасмагорическая: луг имел форму правильной окружности, в диаметре она была метров пятьдесят, а вот по периметру на одинаковом расстоянии друг от друга шесть серых, облизанных ветром трехметровых камней, похожих на огромные пальцы. Будто под землей скрывалась рука и тянулась к небу.

Пригоршня таращился на поляну, разинув рот.

– А где... этот... Клондайк? Мы ж за артами пришли. И Энджи нужна «панацея»... Обман?

Гайки, зажатые в кулаке, были теплыми и влажными. Я взял одну, прицелился и бросил в середину поляны, приготовившись к тому, что сейчас разверзнутся врата ада, и оттуда попрет нечисть.

Но ничего не случилось, гайка упала в траву, перекинув белый хвост через небольшой синеватый камень, похожий на сгоревший уголь. Я присмотрелся: да тут вся земля покрыта камнями, кристаллами, переливающимися пластинами... И ни одной аномалии. Откуда здесь столько артов? Хоть грузовик пригоняй! На себе все не утащишь, ходить и ходить сюда. Воистину – золотая жила.

– Повнимательнее погляди на землю.

Пригоршня и Энджи прищурились, и Никита воскликнул, хлопнув в ладоши:

– Ну ни фига себе! Откуда они тут взялись? И как среди них найти Зерно... – он запнулся и погрустнел, вспомнив о «панацее».

Энджи смотрела в центр поляны, задумчиво наматывая на палец выбившийся из прически локон, кусала губу. Наконец свела брови у переносицы и проговорила:

– Мне нужно туда, я чувствую.

– Куда? – удивился Пригоршня.

– В середину, – ответила она. – Это непростое место, неужели вы не замечаете?

– А если психотронка? – предостерег ее я. – Не поверю, что можно вот так взять и прийти на поле артефактов, а тут – ни одной аномалии, ни одного мутанта.

– Значит, мы доказали, что достойны, – сказал Пригоршня с уверенностью, покосился на Энджи.

Девушка сосредоточилась, ноздри ее трепетали, глаза сощурились – она бросала вызов своей судьбе, решалась сделать первый шаг.

– Не ходила бы ты, – проговорил Пригоршня ласково, раскидал гайки по поляне. – Вдруг там какой «скрут» притаился? Давай лучше я пойду?

– Не вздумай, – она подняла руку, преграждая ему путь. – Не смей. Это не совсем то, что мы думали, не «панацея». Место, где происходят чудеса, главное – захотеть. Но оно забирает самое дорогое, решая, что для тебя наиболее важно. Вдруг решит, что жизнь? У меня ее толком и не осталось, так что... это мой путь.

Она сжала кулаки, красивые, яркие губы побелели и вытянулись в нитку.

– Тебе лучше разоружиться, вдруг там психотронка, и ты решишь покончить с собой или пострелять нас, – посоветовал я.

Энджи кивнула, сняла кобуру, положила ее к ногам, не вынимая пистолета, отстегнула от пояса нож, бросила мне – я поймал на лету. Она напоминала сапера, который берется обезвреживать неизвестный механизм.

Разоружившись, она не решалась идти. Обернулась, шагнула ко мне, прижалась рывком, скользнула губами по щеке, после чмокнула Пригоршню, говоря:

– Это место, где исполняются желания. Вы про него наверняка слышали. Но не знали, что оно здесь. Если вдруг не вернусь... Ребята, вы классные. Берегите себя. И... – Ее взгляд, в котором тоска боролась с решительностью, остановился на мне, и показалось, что она мысленно гладит меня по волосам, целует... – Надеюсь, до свиданья.

– Энджи. – Пригоршня спикировал на нее, попытался удержать, схватив за руку, но она выскользнула из захвата и шагнула на поляну: голова вздернута, спина ровная, как струна, кулаки сжаты.

Казалось, Пригоршня готов разрыдаться. Вот уж не ожидал, что девушка так сильно его зацепит. Думал, он полушутя за ней волочится. Выходит, все гораздо серьезней, и сейчас он готов кинуться следом за ней и бесславно сгинуть.

– Не смей, – на всякий случай сказал я. – Ты можешь все испортить, она должна сделать это сама.

Неужели это и есть то место, где исполняются желания? Столько про него небылиц рассказано! И ни одна история не закончилась хорошо. Говорят, оно из подсознания достает неосознанное, тайное, и считает, что это и есть главное желание. Вот пойдешь ты, желая мира во всем мире, а в глубине души притаилась обида на близкого человека. Вернешься в цивил – мир так и не наступил, а дорогой сердцу человек мертв. Если у тебя в жизни все более-менее нормально, то лучше не рисковать. Не знал, что мы сюда идем. Думал – будет панацея, лекарство от всех болезней, а оказывается – самое мифологизированное место Зоны...

– Слушай, – прогудел Пригоршня. – Если это то самое место, может, и нам чего пожелать?

– Лучше не рисковать. Оно само решает, чего ты хочешь.

– Да, – вздохнул он.

Артефакты, скрытые травой, словно чувствовали Энджи и начинали светиться, и я в очередной раз удостоверился, что не обманула нас карта. Никите было не до артефактов, он следил за Энджи, ловил каждое ее движение, страдал от бездействия, а на меня обрушилось понимание, что все будет хорошо. Не все время, конечно. Тревога просто отодвинулась на второй план, появилась уверенность, что здесь, на этом лугу, нет ничего, что причинило бы нам вред.

Тем временем Энджи дошла до середины поляны, повернулась к нам. «Пальцы» будто вздрогнули, засветились голубоватым. Показалось, что я вижу едва заметные лучи, тянущиеся к девушке. Пригоршня подался вперед и, заметив улыбку на губах Энджи, тоже улыбнулся и просиял.

Потом – вспышка, я моргнул от неожиданности, а когда открыл глаза, Энджи на поляне уже не было. Ни звука, ни следа, только вспыхнули и погасли камни... Зеленела высокая трава, колыхалась на ветру.

– Энджи! – заорал Пригоршня.

В его крике было столько тоски, что на душе похолодело. Но не успел я осмыслить, что случилось, как прозвучал ее голос:

– Со мной все в порядке, не волнуйтесь.

Сначала подумалось, что она стала бесплотным духом – а почему нет? Если в Зоне возможны «скруты» и «топки», то почему не быть такому?

Пригоршня рванул в середину луга, игнорируя мое «Стоять!» Пробежал еще несколько метров, замер, расставил ноги, и, глядя в землю, крикнул:

– Тут это... дырка какая-то. Энджи, ты как там?

– Нормально. Я на лифте спустилась. Блин, не видно ничего, скинь фонарик, а?

Налобные на батарейках, само собой, не работали, динамо-машины у нас всего две.

– Там высоко? – я сковырнул грунт и оторопел: под ногой была блестящая высоколегированная сталь, которой нипочем время и постоянные дожди.

– Железный бункер? – предположил Пригоршня. – Но зачем?

– Скоро узнаем. Энджи, отойди в сторону, вдруг лифт поднимется, тогда и мы спустимся на нем.

Внизу засвистело, и стальная пластина поднялась, закрыв ход в... Во что? В помещение или кабину аппарата? Мы с Пригоршней переглянулись, и с замирающим сердцем я ступил на стальной овал – он качнулся под ногами и ухнул вниз, я даже моргнуть не успел. Не сходя с него, огляделся, затарахтел динамо-машиной, и тусклый луч пополз по стене.

Та, что прямо передо мной была дверью с навсегда погасшими оранжевыми лампами, похожими на люминесцентные. Сбоку – черная прозрачная панель с отверстием для пластиковой карточки.

Стена слева отразила свет фонарика, раскидала лучи по помещению, я увидел свое отражение, дробящееся во множестве выпуклых экранов. Их конструкция напоминала фасеточный глаз насекомого.

Если это экраны, то где кнопки? Или это сенсорные мониторы? Ничего подобного раньше не видел.

– Я тоже хочу туда! – крикнул Пригоршня сверху.

Я поднял голову. Колодец, на фоне неба – силуэт друга.

– Подожди. Вдруг эта штука закроется, а открыть мы ее не сможем? Надо, чтоб кто-то на ней стоял, а поскольку ты в технике не силен, пока я тут торчу, закрепи за что-нибудь веревку, спустись и не сходи с места. Понял?

– Ага, разумно, – согласился Пригоршня и затопал наверху – на голову посыпалась земля, свалилось несколько былинок травы.

Я повернулся к Энджи, посветил на стену, противоположную двери – луч утонул в темноте коридора. Створка двери с пластиковыми зазубренными краями, поднимающаяся вертикально, застыла гильотиной, открывая нижнюю часть коридора.

Справа тоже было нагромождение сенсорных экранов. Пахло сыростью и немного – машинным маслом.

– Это что такое? – Энджи шагнула к экранам, что справа – сотни ее отражений слились в одно, раздробленное, – и провела по одному из мониторов.

Он чуть прогнулся, и за ее пальцем пробежала зеленоватая полоса. Тогда она приложила ладонь, но ничего не случилось – неизвестный механизм не заработал.

– Андрей, – прошептала она. – Эту штуку сделали не люди. Обрати внимание на коридоры – для нас они низковаты и слишком широки...

– Мы ничего не знаем о технологии натовцев, – не согласился я.

И слукавил. Нет, не натовцы это, иначе они знали бы, где искать объект. Такое ощущение, что механизм непонятного назначения как-то связан с появлением Зоны. Если бы он работал, то генерировал бы мощнейшее поле, где рождались артефакты, которые мы наблюдали наверху. Ко входу никто и близко не подошел бы.

Тем временем Пригоршня начал спускаться по канату, я посторонился, чтобы он встал рядом. И попросил Никиту:

– Постой пока так, мы сходим на разведку.

Никита пожал плечами:

– Я не понял, где Зерно? Здесь, что ли? И получилось ли у Энджи...

Девушка обернулась и одарила его лучезарной улыбкой:

– Спасибо за заботу. Это место... В общем, я загадала желание, но исполнилось ли оно, не знаю. Одно скажу с уверенностью: чувствую я себя великолепно. Время покажет.

Сняв рюкзак и нагнувшись, она пролезла под гильотиной створки, поманила меня за собой. Я кивнул Пригоршне и отступил в темный коридор, принялся крутить ручку динамо-машины, и дрожащий луч фонарика выхватил полукруглый стальной потолок, справа – рядок таких же дверей на электронном замке. Коридор был недлинным и заканчивался приоткрытой дверью, за которой что-то мерцало розоватым.

– Интересно, аномалии тут есть, – спросила Энджи сама себя, и ее голос заметался между стенами.

Я швырнул две гайки, они со звоном покатились по полу. Чисто, ничего нет.

Потоптавшись на месте, я двинулся вдоль дверей. Они были небольшими, словно рассчитанными на толстого двенадцатилетнего ребенка, возле каждой – панель, электронный замок и золотистая табличка со странными знаками – чем-то средним между рунами и геометрическими фигурами. Буквы? Они непохожи ни на один из известных мне языков.

– Ты права, – сказал я. – Этот механизм сделали не люди.

– Интересно, кто и зачем? И Зерно, как оно вообще выглядит? Не удивлюсь, если окажется, что это прибор.

Вдоль дверей направились к помещению, где что-то мерцало, я пригнулся, пролезая в полуоткрытую дверь, и очутился в тупиковой округлой комнате. Вдоль стен стояли стеклянные капсулы, рассчитанные на коротышек, всего десять штук. А в середине зала на подставке-манипуляторе искрился прибор, похожий на зерно кофе, только размером с кулак, зажатое между двумя медными пластинами.

От «кофейного зерна» исходила чуждая, будоражащая аура. Меня немного затрясло – как рядом с сильной аномалией или перед судьбоносным событием.

Бывают ли такие совпадения? Если нечто, похожее на Зерно, находится в центре Зоны, в центре этого потаенного, неизвестно кем возведенного, зала, охраняется – логично предположить, что оно и есть – наша цель. Зерно с большой буквы.

Раскидав гайки по углам, я убедился, что аномалий в помещении нет, скользнул за порог и остановился перед манипулятором.

Теперь стало ясно, что Зерно состоит из двух взаимно проникающих частей. Из какого материала оно сделано, пока непонятно.

И как его достать? Протянуть руку и взять? Стремно, а если током долбанет? Да если и не долбанет, то вдруг механизм начнет самоуничтожаться, и нас тут погребет?

Энджи уставилась на Зерно во все глаза и дышала мне в затылок.

– Как будем его забирать? – спросила она.

– А ты уверена, что это – оно?

– Уверена, не спрашивай, откуда знаю. Но уверена.

– Тогда – очень просто возьмем. Вы с Пригоршней выбираетесь отсюда, я попытаюсь сам.

Обернулся к девушке: она смотрела на меня с тоской и сожалением. «Может, ну его? – говорил весь ее вид. – Пусть остается здесь, оно никому не мешает».

– Нет уж, – проговорил я, – бороться и искать, найти и перепрятать. Американцы рано или поздно придут сюда за ним. Мы видели, что они делали с нашими людьми. Нельзя допустить, чтобы Зерно попало к ним.

– Согласна, кивнула она.

– Уходите. У вас есть десять минут, чтобы укрыться в лесу. Время пошло.

Вздохнув, девушка еще раз взглянула на меня, но передумала говорить, помотала головой и, ссутулившись, побрела к выходу.

Проводив ее взглядом, я положил фонарик и уставился на светящееся розоватым Зерно. Если наши сведения верны, эта штука создала Зону. Интересно, как? Не могу даже представить себе... И не могу понять, для чего нужна эта постройка с переходами, залами? И кто ее создал, инопланетяне, что ли? Или натовцы?

Несомненно одно: Зерно нужно унести. Это хоть какой-то шанс разобраться в происходящем.

Мысленно я принялся считать до шестисот, стараясь отрешиться от голосов Энджи и Пригоршни. А вот приближающиеся шаги заставили меня повернуть голову. В щель прохода боком протискивался Никита. Кое-как пролез, выпрямился и напустился на меня:

– Ты с ума сошел? Вдруг это опасно!

– Что ты предлагаешь? – вздохнул я. – Отдать Зерно натовцам? Ты посмотри на эти технологии! Нельзя допустить, чтобы американцы завладели тайной Зоны. Это наша территория, янки гоу хоум! Пойми, кто-то из нас должен рискнуть. Чтобы не тянуть жребий, я принял на себя ответственность. Уходи.

– Да ну его нафиг, Зерно. Пусть подавятся. – Пригоршня сплюнул под ноги. – Пошли отсюда, пусть остается.

– Никита, все будет хорошо, уверен.

– Второго такого напарника у меня не будет, – вздохнул Пригоршня.

– Да что ты меня хоронишь, не собираюсь я умирать, просто вас обезопасить хочу! Зачем рисковать всем нам, когда можно мне одному?

– Все-таки жребий было бы честно...

– И кто пошел бы? Вот скажи, ты отпустил бы Энджи сюда? – Прочтя замешательство на его лице, я продолжил: – Забирай рюкзаки и дуй наверх.

– Ты хорошо подумал? – не унимался Пригоршня, мне показалось, что он готов скрутить меня и силком утащить отсюда.

– Если ты заметил, я это делаю всегда. Все, время пошло. У вас десять минут.

– Эх. Ну, как знаешь, – он развел руками и начал протискиваться в узкий лаз.

Я начал считать. Конечно, я рисковал, но разве был другой выход? Вдалеке забубнил Пригоршня, откликнулась Энджи. Минута – и голоса стихли.

Триста пятьдесят, триста пятьдесят один...

Я представлял, как они бегут по усеянному артефактами лугу, оборачиваются, прячутся за березами.

Четыреста восемьдесят шесть, четыреста восемьдесят семь... Считая, я отстегнул от пояса нож, прицелился в Зерно. Руками его брать страшно, вдруг, и правда, током ударит?

Еще полторы минуты. Нужно дать время Пригоршне и Энджи и на всякий случай прислушаться к себе, ощутить себя живым. Странные мысли приходят на ум – дышать приятно, приятно смотреть на стальные стены, на стеклянные капсулы. Через минуту все это может исчезнуть вместе со мной.

Отставить ипохондрию. Все будет хорошо. Присев, поднял фонарь: когда собью Зерно, возможно, свечение исчезнет. Вроде бы, время вышло, настала пора действовать.

Перед тем, как метнуть сложенный нож, я поймал себя на мысли, до чего же приятно, когда тебя ждут, за тебя переживают.

Бросок... Я невольно зажмурился, предвосхищая последнюю вспышку боли, но ничего не случилось. Звякнул нож, ударившись о металл пола, я открыл глаза и обнаружил себя в абсолютной черноте, покрутил ручку динамо-машины, и тусклый луч полоснул по полу, высветил нож, пополз дальше.

Зерно обнаружилось между капсулами, рядом с гайкой. С замирающим сердцем я наклонился и поднял его. Граммов триста, теплое, на ощупь похоже на эбонитовую поверхность. Половинки входят одна в другую наподобие деталей конструктора. На вид хрупкая вещь, легко можно сломать.

Осталось придумать, что с этим делать. Наверное, правильно закопать, где никто его не найдет, или бросить в радиоактивное болото. Можно, конечно, сломать прямо сейчас, но никто не знает, какие будут последствия.

Освещая путь фонариком, я протиснулся в лаз и зашагал мимо запертых дверей. Остановился напротив одной, сунул Зерно в карман и привалился к створке, пытаясь поднять ее – куда уж там! Только сейчас заметил в правом углу каждой таблички фигуру. На одной изображен дракон, на соседней – что-то типа ракеты, на остальных – человечек, птица и собака. Интересно, что это обозначает?

Еще раз попробовал открыть дверь и плюнул, вернулся в помещение с лифтом и, чтобы не мучиться ожиданием, подошел к одному конгломерату из экранов, провел по монитору, что в середине – на его черной поверхности остался зеленоватый след, который погас, едва я убрал руку.

Может, получится открыть дверь, что ведет во второй коридор? Я привалился к ней, но как ни пыхтел, ничего не получалось. Надо Пригоршню подождать, у него много дурной силы. Почему-то мои напарники не спешили. Неужели что-то случилось снаружи?

Только я собрался попереживать, как со свистом опустилась на поршне платформа-лифт. Пригоршня и Энджи, обвязанные веревками, прибыли вместе. Счастливый и благостный Никита обнимал девушку за талию, она улыбалась.

– Сказал же: ничего со мной не случится, – поприветствовал их я и вытащил из кармана Зерно.

Энджи осталась стоять на платформе, Пригоршня сошел, поспешно снял рюкзак, вынул маленький контейнер на два артефакта и зашагал ко мне, говоря:

– Лучше спрятать его. Вдруг оно радиоактивное или... Ну мало ли.

Я положил Зерно на ладонь, протянул Пригоршне, он осторожно коснулся артефакта, потер его пальцем и столкнул в контейнер, тотчас его захлопнул и прицепил на пояс.

– Дело есть, – проговорил я. – Попробуй открыть вон ту дверь, хочу понять, что это за сооружение и кто его создал.

– Может, пойдем отсюда? – предложила Энджи.

– Зачем? – возразил я. – Нам торопиться некуда. Не знаю, как вы, меня эта загадка будет мучить всю оставшуюся жизнь. Надо разобраться.

Девушка развела руками и отвернулась.

Пригоршня устремился к двери, подналег на нее всем весом, попытался плечом толкнуть ее верх, поднатужился. Жилы вздулись у него на шее, шляпа съехала набок.

– Давай же, – кряхтел Никита, но у него ничего не получалось, тогда он сел на корточки, вглядываясь в пол, и покачал головой: – Не-а, тут даже ломик не поможет, глухо. Только если взрывать.

Он был парнем упрямым и снова уперся в дверь, удвоив усилия. Механизм тревожно загудел, заставив Никиту отпрянуть, по помещению разнесся голос – что-то странное, бормотание со стрекотанием и щелчками, оранжевые огни вспыхивали и гасли прямо посреди потолка.

– Похоже на сигнал тревоги, – предположил я.

Лучше убраться.

– Уходим, – сказал я, мысленно пообещав себе вернуться, если самому не получится прикоснуться к тайне, следует провести сюда фээсбешников, чтоб натовцам технологии не достались. – Кстати, как вы поднимались?

– По веревке. Тут же ни рычага, ни кнопки нет, как работает лифт, непонятно. Давай так: я ползу наверх, Энджи держит лифт, потом скидываю веревку, лезет Энджи, ты последний.

Едва мы прекратили пытаться проникнуть в святая святых, вспышки света прекратились, голос смолк.

– Эта овальная платформа подталкивает, – уточнила девушка, – если лезешь по веревке, она начинает двигаться вверх. Хлопнет по пяткам – опустится, и так пока ты не выберешься. Не пугайся, если что. Наверное, автоматически закрывает люк, но не может это сделать, пока ее прижимаешь... вроде как пружину пальцем.

Пригоршня вцепился в веревку и принялся лезть наверх практически на одних руках, ногами себе помогая лишь немного – перед Энджи красовался. Она оценила и смотрела восхищенно.

– В школе я лазала по канату на двойку, – призналась она. – Все лето тренировалась, получила пятерку и утешилась. Терпеть не могу, когда у меня что-то не получается.

– Второй пошел, – скомандовал я, становясь на платформу; поймал веревку, брошенную Пригоршней.

Мы сейчас напоминали неандертальцев, обнаруживших танк. Вместо того, чтобы пользоваться рычагами, лазаем по нему с веревками, пришельцев ищем. Интересно, натовцы, охотившиеся за картой, знали, что Зерно – не единственное ценное, что тут есть? К примеру, исполнитель желаний, в котором излечилась Энджи. Нет уверенности, что он работает, но все же... И аппарат под землей, похожий на звездолет. Вряд ли это космический корабль, может лаборатория. Но то, что ее создали не люди, сомнений уже не вызывает.

Энджи не обманула: едва я повис на веревке, как платформа подтолкнула в пятки, но не стала опускаться, а так и упиралась снизу, пока я не вылез и не сошел с нее.

Предзакатное солнце ослепило, и я прищурился, сморгнул навернувшиеся слезы и поставил ладони козырьком. Энджи улыбалась, Пригоршня жадно смотрел на артефакты, и бормотал:

– Мы ж все не унесем, ёлки-палки! Вот где броневичок не помешал бы. Такой броневичок, с грузовым отсеком для артефактов, – размечтался он. – Ты представляешь, сколько тут денег?

– Ну, – я прищурился и перевел в валюту, понятную напарнику. – Много тысяч пригоршней долларов. Вопрос, а что ты с деньгами делать будешь? Только не говори, что Зону бросишь?

– Женюсь, – улыбнулся он и обнял Энджи. – Она сказала, что подумает.

– Спасибо, я еще пожить хочу, – она шагнула в сторону. – Еще скажи, что детишек заведем, будто я не знаю, что за дети у сталкеров рождаются.

– Один стоит перед вами, – сказал я и напомнил: – Давайте набивать закрома хабаром, чтоб до темноты выбраться и заночевать в безопасном месте. Коротать ночь наедине с погибшей цивилизацией, согласитесь, неуютно.

– Мало контейнеров взяли, – пожаловался Пригоршня, снял рюкзак и разложил их на земле.

У него их было десять, из них шесть на пять отсеков, остальные на три. И у меня шесть по пять. В итоге мы сможем унести семьдесят два артефакта не считая Зерно.

– Ага, и так чуть не крякнули. Дорогу мы знаем, если что, сделаем еще пару ходок.

– Мимо «скрута»? – прищурился Никита.

– Да. Мы теперь знаем, как его разряжать. Итак, приступим, чтобы время не терять?

Глаза разбежались, в душе проснулся жлоб с алчным взором, который ни о чем, кроме поживы, думать не может. Закидав стальной овал землей и травой, чтобы враг не обнаружил вход в подарок исчезнувшей цивилизации, я шагнул в сторону, присел на корточки, раздвинул высокую траву и сразу же заметил «кровь земли» – сплав из почвы и живых существ, попавших под воздействие аномалии «ядовитый туман». Если бы я гулял в окрестностях Любеча, то взял бы его, не раздумывая, сейчас же решил не размениваться на мелочи и искать что-то более дорогое.

Пригоршня издал радостный возглас:

– Иди, иди сюда, моя прелесть!

Я обернулся: Никита сидел на корточках и улыбался мерцающей «золотой монете», точно любимой девушке. Вот это – стоящая находка! Порожденная гравитационными аномалиями, да-да, именно несколькими взаимодействующими, артефакт создает антигравитационное поле и способен значительно уменьшить вес рюкзака. Штука редкая, дорогая и очень нужная, правда, радиоактивная. Но если активированную «монету» носить вместе с артом «сверток», то полезные свойства последнего нейтрализуют радиацию.

Если «монета» – артефакт заметный, излучающий золотистое свечение, то «сверток», о котором я подумал минуту назад, чуть не попрал подошвой берца. Шагнул назад, поднял артефакт и отнес на пятачок платформы, заваленный сорванной травой. Пусть полежит, я пока поищу, может, и мне «монета» попадется. Что это там мерцает, прикрытое листьями подорожника?

«Пламень». Ерунда дешевая и малополезная – своего рода батарея, которая поддерживает рядом с тобой комнатную температуру. Больше пяти штук «деревянных» за него не дадут.

Мое внимание привлекло синеватое свечение. Сердце забилось чаще. Вот это, действительно «моя прелесть»! «Реаниматор» или в народе «светлячок» – шар, похожий на огромную жемчужину, с кулак размером. Ускоряет метаболизм, воскресить не воскресит, но на ноги после тяжелого ранения поставит. Говорят, раны затягиваются за минуту.

Пригоршня снова издал возглас.

– Что у тебя? – спросил я, охваченный азартом.

– «Синий лекарь», – торжественно произнес он и продемонстрировал голубой округлый кристалл, похожий на аквамарин.

Я решил его немного подразнить:

– Глянь сюда! «Светлячок»!

Пригоршня хлопнул себя по бедру, чуть добычу не выронил:

– Ай, Химик, ай, счастливец! Ну ничего, ща я тебя уделаю, – он принялся рыскать в траве, как ищейка, взявшая след, каждый раз громко радуясь находке.

Энджи, оказывается, тоже взяла контейнер и вместе с нами искала по окрестностям. Молодец, девочка, своего не упустит.

Не прошло и получаса, как я натаскал артефактов, как белка – орехов.

Никита чах над своей пригоршней артефактов, которые обещали обернуться пресловутой пригоршней долларов.

Энджи уже управилась и с интересом наблюдала за нами.

– Не жалеете, что пошли со мной? – спросила она.

Никита ответил неожиданно:

– Жалеем. Как выбрать, что с собой брать? Столько всего, если оставишь – душа разорвется.

– Что сердце разрывается, слышал, а что душа... – Хмыкнул я, сбивая пафос. – Выходит, она у тебя маленькая и, как бы это сказать, определенной вместимости.

– Да ладно тебе, можно подумать, самому не обидно, что столько добра пропадает!

– Друг, убей в себе хомяка. Собирайся и – ходу. Посмотри, солнце уже клонится к горизонту.

В отличие от Никиты, я лишнего не брал и потому не мучился проблемой выбора. Да, хабар получился знатный, иной раз за полгода столько не соберешь: пять «золотых монет», четыре «светлячка» и «свертка», три «ока», столько же «ежей», что придают сил и бодрости, остальные артефакты дешевле, взял я их парами. И это только известные! Пока искал, обнаружил арт, похожий на клок шерсти, второй – на веревку, третий – на расплавленное ядовито-желтое стекло. Брать их, естественно, не стал, вдруг пустышками окажутся. Пройдет время, все устаканится, и мы с Пригоршней непременно сюда вернемся.

Нацепив рюкзаки, мы разом обернулись к серым камням, мучимые одной мыслью: а если попробовать и все-таки загадать самое сокровенное желание? Пригоршня облизнулся, качнул головой и устремился вперед широким шагом – подальше от соблазна.

Топая вслед за Пригоршней, едва волокущим набитый рюкзак, я мысленно подсчитывал прибыль. Арты, что принимаются дешевле, чем за восемь штук, я не брал. В среднем цена каждого колебалась в пределах десятки, если даже по нынешним ценам сдавать, получалось пятьсот штук! Да мы богачи!

– Пригоршня, – проговорил я. Никита обернулся. – И ты, Энджи, никому ни слова об этом месте, а то мы не жильцы.

– Да понятно, – вздохнула девушка.

Пригоршня пыжился и кряхтел, не помогали даже артефакты, облегчающие груз. Набил рюкзак, как хомяк – щеки.

Расслабляться не стоило: мы приближались к поляне со «скрутами», нам предстояло найти жаб, чтоб обезвреживать ими аномалии. Я рассчитывал, что к сумеркам мы доберемся к натовской базе, в окрестностях которой полно разваленных домов, которые удобно использовать для ночлега.

* * *

Обратный путь давался быстрее: мы примерно знали, чего ожидать, как бороться с опасностью, и окрестностей базы достигли засветло. Сама база осталась западнее, мы облюбовали одноэтажный дом на перекрестке заросших травой грунтовок, в которых потоки воды прорыли небольшие овраги.

Ни окон, ни дверей в доме не было – одни проемы остались. Я шагнул внутрь с винтовкой наготове – вдруг какая тварь там прячется? Но дом был пуст. Деревянные балки прогнили и рухнули, пробив потолок, и сквозь дыру просматривалось сереющее небо с бегущими облаками.

Здесь решили устроиться на ночлег, Пригоршня сходил в лес, наломал хвороста, я развел костер. Энджи уселась в угол и нахохлилась, уставившись на ПДА, который все еще не работал.

Потрескивал костер, выбрасывая в воздух снопы искр. Энджи, погрустнев, завороженно смотрела на танец огня. Я стоял возле уцелевшей стены с винтовкой наготове и ловил себя на мысли, что больше всего думаю о здоровье Энджи. Сработал исполнитель желаний или нет? И вообще, стоит ли ей доверять, или ночью она попытается перерезать мне глотку и забрать Зерно?

Кстати, о Зерне. Оно было у меня, и я решил повнимательнее рассмотреть артефакт. Осторожно извлек его из рюкзака, ощутив приятную теплую тяжесть. Зерно слегка светилось, как остывающие угли под слоем пепла. Оно состояло из двух половинок, между ними – щель...

– Дай-ка. – Никита отобрал у меня артефакт, задумчиво покрутил, постучал согнутым пальцем – раздался глухой звук, Зерно не было полым. – Занятная фиговина. Ничего подобного не встречал.

Без всякого почтения он поскреб уникальный артефакт ногтем.

– Твердый, теплый. Рукотворный.

– Вообще-то, – включил я режим зануды, – «артефакт» и значит – сотворенный человеком. Не природное образование. Это мы «артефактами» что угодно, от жгучего пуха до «светлячка» называем. А ведь к их появлению человек причастен... опосредованно.

– Короче, – зевнул Пригоршня и подбросил Зерно в воздух.

Поймал и снова подбросил.

– А чего – короче... Короче: Зерно – не порождение Зоны. Его кто-то сделал.

– Спасибо, Капитан Очевидность! – с ехидцей отозвалась Энджи.

– И в этом – его уникальность, – продолжал я. – Значит, можно предположить, что Зерно и правда является зародышем Зоны. И если его...

– Оплодотворить! – подсказал Пригоршня и жестами обозначил, как именно.

Энджи фыркнула.

– И если его посеять, – я все еще пытался донести до спутников мысль, – Зона прорастет в другом месте. Надо только узнать, как его активировать, но это должно быть что-то интуитивно понятное. Например, настоящее зерно, когда прорастает, разрушается.

– А что дальше, как думаешь? – заинтересовалась девушка.

– Не могу знать! – я развел руками. – Но могу нафантазировать. Например, Зерно пробивает брешь в пространственно-временном континууме. Законы физики, построившись, идут в лес, возникает аномальное излучение... Мы же не знаем, откуда оно, вдруг из параллельной вселенной... Появляются аномалии, артефакты, мутирует зверье. Или не мутирует, а пролазает из других миров. Потом разрушение локализуется, брешь в континууме затягивается, излучение слабеет, законы физики более-менее возвращаются, и получается новая Зона.

– Ух ты. – Энджи аж рот раскрыла. – Тебе бы в писатели пойти.

Я отобрал у Никиты Зерно и убрал на место – от греха подальше. Энджи снова загрустила, лицо стало еще печальнее, чем до этого.

Пригоршня суетился возле нее и занимался исконно женским делом: накрывал на стол. Заметив, что объект страсти в печали, он подсел ближе и протянул ей бутерброд с красной икрой, приговаривая:

– Чего ты такая? Опять плохо?

В ответ она мотнула головой и грустно улыбнулась:

– Нет, чувствую я себя превосходно, как заново родилась.

– Что же тогда? – не унимался он.

Энджи скользнула по мне взглядом, облизнула губы, отвернулась:

– Исполнитель желаний забирает самое дорогое взамен того, что дает. Вот я и думаю, что потеряю. В принципе, очень мало того... и тех, кем бы я дорожила.

– Да лааадно. Главное, ты живая, остальное фигня.

Девушка взяла бутерброд, откусила, запила водой из фляги. Я отогнал мысль о том, что она боится потерять меня, заставил пробудиться здравый смысл и попытался внушить себе, что на самом деле все гораздо хуже. Энджи – агент, как и Вик, в ее задачу входит прикинуться невинной овечкой, причем очень эффектной, очаровать нас с Пригоршней, а когда мы получим артефакт, забрать его, а нас отравить или усыпить и прирезать ночью. Нет, резать необязательно – подмешал снотворное, сделал дело и смылся, а нас, спящих аки младенцы, ночью растерзают мутанты.

Так что надо быть бдительным, не пить того, что она предлагает, и не есть. Вот к фляге на поясе она точно не подобралась, воды должно на некоторое время хватить. Не исключено, что несколько ночей нам ничего не угрожает: Энджи – сталкер неопытный, мы ей пока нужны. А когда начнутся хоженые относительно безопасные места, стоит удвоить бдительность.

Однако Энджи грустила у костра, обхватил колени руками, и не спешила выполнять функцию разведчика. Еще меня давно интересовало, почему не нашлось желающих усыновить такого милого ребенка.

В детдомах, как правило, остаются отморозки и инвалиды, на здоровых детишек всегда отличный спрос. Задавать такой вопрос я, естественно, не стал.

Никита подкинул в костер хворост – огонь зашипел, в мою сторону повалил густой дым, и я сместился, вгляделся в темноту, прислушался. Лес скрипел, шуршал и охал, возились грызуны, что-то щелкало и попискивало. Интуиция молчала.

Энджи оживилась, взяла приготовленный Пригоршней бутерброд, встала и протянула мне:

– Вот, возьми. Еще у меня есть томатный сок. Хочешь?

Я подобрался. Вот он, момент истины! Наверняка она берегла сок со снотворным или чем похуже для нас.

– Нет, спасибо, потом.

Она пожала плечами, достала из рюкзака тетрапак, разлила по стаканчикам сок, сразу же опустошила один и посмотрела с вызовом. Пригоршня взял свой, поднес к губам и собрался выпить.

– Никита, – напряженно проговорил я. – Иди сюда, там что-то есть!

Если он-таки соберется его выпить, придется вмешиваться прямо. Пригоршня отставил стакан, вскочил и метнулся к оконному проему.

– Что?

– Вон, там, в кустах, похоже, мимикрант, – проговорил я громко. – Пойдем, посмотрим.

– С ума сошел? – возмутился он.

Я шепнул на ухо:

– Сок не пей, там снотворное, понял?

На лице Пригоршни промелькнуло недоумение, но он все-таки сообразил, что надо делать:

– Давай посмотрим, а то ночью набежит, лучше сейчас его пристрелить, – и направился к выходу.

Энджи насторожилась, приготовила пистолет. Я зашагал за ним и, едва мы немного отошли от дома, прошептал:

– Не доверяй Энджи, ей нужно Зерно. Я не уверен, но лучше перестраховаться. Сделай вид, что выпил сок, а сам незаметно выплюни.

Он кивнул и сказал нарочито громко:

– Ну и глючит тебя, Химик, ха! Это ж кроты.

– Отбой тревоги, – сказал я, вернулся, отхлебнул из стаканчика, сделал вид, что проглотил сок, а сам выплюнул его, перегнувшись через оконный проем.

Пригоршня вообще не спешил, держал стакан в руках и смотрел на Энджи с тоской и подозрением. Надо отдать ей должное, играла она отменно. Или просто не следила за нами, благодаря чему Пригоршня незаметно вылил томатный сок за кучку кирпичей.

Девушка зевнула и принялась расстилать спальники, приговаривая:

– Чувствую себя сухофруктом. Утомил меня переход, пожалуй, посплю, – она чиркнула молнией, застегивая мешок, и демонстративно отвернулась к стене.

– Первую треть ночи дежурю я, вторую – Пригоршня, потом, Энджи, придется тебе, слышишь?

– Конечно, – пролепетала она и завозилась, принимая удобную позу.

Пригоршня улегся рядом, окуклился и тотчас захрапел. Я привалился к стене, не выпуская из рук винтовку. Костер прогорел, дымок вытягивало через крышу в кровле, алели угли, то там, то здесь вскидывалось пламя и сразу угасало.

Через провал в крыше я смотрел на облака, неторопливо наползающие на звезды, прислушивался к ночному лесу. Вдалеке выли то ли волки, то ли псы, ухал филин. Слава богу, мутанты не интересовались нашим убежищем.

Свой спальник я оттащил к другой стене, засунул туда рюкзак, отошел, полюбовался муляжом: похоже на спящего на боку человека. На верхушку рюкзака нацепил кепку, покосился на Энджи: вроде бы, она спала. Но даже если нет, лежа лицом к стене, не могла видеть, что я делаю. Даже если перевернется, не рассмотрит в темноте, когда окончательно прогорит костер.

Не прошло и пятнадцати минут, как она перевернулась на спину, но глаз не открыла. Неужели решила убрать нас сегодня ночью? До чего же не хотелось в это верить!

Дежурилось так спокойно, что клонило в сон, но сегодня, похоже, предстоит бессонная ночь. Когда веки начали слипаться сами собой, я растолкал Пригоршню, вывел на улицу и прошептал:

– Прежде, чем будить ее, поднимешь меня, понял? Не хочу я, чтобы она с двумя спящими наедине осталась... Мало ли. А вот ввести Энджи в заблуждение, чтобы она думала, что мы оба дрыхнем без задних ног, не помешает. Ты поспишь, я понаблюдаю, как она себя ведет, когда мы не видим. И не хочет ли, главное, нас поубивать.

Никита тяжко вздохнул. Я продолжил:

– Да, Никита, мне тоже этого хочется. Ошибиться.

Пришлось вытаскивать из спальника рюкзак. Срубило меня, едва я принял горизонтальное положение. Казалось, только глаза сомкнул – и Пригоршня трясет на плечо.

Титаническим усилием воли заставил себя сесть, потом встать. Свернул куртку, сложил, имитируя согнутые ноги, сунул в спальник, потом – рюкзак. Передавил его посередине – это видимость талии. Вместо головы – походный казанок с кепкой. Вроде, похоже на человека. Потянулся к винтовке и вышел из развалюхи в черноту, привалился к стенке и потер глаза, глянул в оконный проем: Никита пытался поднять Энджи, она стонала, отмахивалась, но в конце концов проснулась, отошла к стене и села на четвереньки. В тусклом свете фонарика не было видно ее лица, он позволял рассмотреть лишь силуэты предметов, и это хорошо.

Ощутив мой взгляд, она вскинула голову и пристально всмотрелась в черноту – я отпрянул. Зашуршал спальником Пригоршня и, пожелав Энджи спокойной ночи, засопел.

К счастью, между кирпичами в стене обнаружилась щель, через которую я наблюдал за девушкой. Она пересела под полудохлый фонарик, я присмотрелся и с удивлением обнаружил, что она переменилась, словно с ее лица содрали пленку легкой стервозности и смазливости, нос заострился, глаза стали стылыми, цепкими, но, несмотря на произошедшие перемены, Энджи осталась бесконечно печальной.

Она то и дело вертела головой, озиралась. Встала, протопала к окну, где я недавно стоял, выглянула, но ничего не увидела в темноте. Вернулась на пост, села, поджала ноги и обхватила их. Так она сидела с полчаса, будто восковая фигура. Сначала подумалось, что она заснула – открыты или закрыты глаза, было не рассмотреть. Но вот она завела прядь волос за ухо, покосилась на храпящего Пригоршню, перевела взгляд туда, где лежал муляж, изображающий меня.

Интересно, ей видно, что там – не человек? Если присмотреться, это нетрудно заметить: он не дышит, не сопит и не шевелится. Но я вообще не храплю во сне и почти не ворочаюсь, трудно что-либо заподозрить.

Встала, подошла к муляжу, огляделась. На душе похолодело, я осторожно поднял «глок», готовый взять ее на горячем. Но девушка не целилась в меня: дуло пистолета было опущено. Просто стояла, смотрела с тоской и шевелила губами, будто разговаривала со мной.

От сердца отлегло: не собирается она меня резать. Или просто не может решиться? Подождем, что будет дальше. То ли она не желала мне вреда, то ли беззвучно высказала все, что думает, и вернулась на место.

Н-да. Все равно непонятно, друг она или враг? Вдруг девчонка просто на меня запала?

– Энджи! – позвал я шепотом.

Девушка вскочила и принялась водить пистолетом из стороны в сторону.

– Это Химик, – проговорил я уже громче.

Она уставилась на муляж, вскинула брови и прижалась к стене, готовая отражать натиск проклятого морока.

– Сопротивление бесполезно, – продолжил глумиться я. – Отложи пистолет в сторону и сдавайся. Мне известно все о твоих темных планах.

Она тихонько выругалась и сплюнула. Похоже, все-таки она выздоровела: черные круги под глазами исчезли, появился здоровый румянец и блеск в глазах. Ну, вот и славно.

– Энджи, только не стреляй, позволь мне зайти, – проговорил я с улыбкой на губах. – Там, в спальнике, муляж, я на разведку ходил.

Она бочком придвинулась к муляжу, толкнула его ногой – зазвенел покатившийся котелок, кепка перевернулась.

– Идиот, – бросила она зло.

Сначала я высунул из укрытия винтовку, потом руку и наконец вылез сам.

– Извини, если напугал.

Энджи смотрела с упреком и молчала. Так ни слова и не сказала, пока я готовился ко сну. Залез в спальник, но заснуть не получалось: постоянно мерещилось, что она подкрадывается с ножом, и встал я измученный и усталый. Зато Пригоршня выглядел вполне отдохнувшим.

Я заправился кофе, съел плитку черного шоколада – вроде, помогло. Пообещал себе, что активирую артефакт, придающий сил, если совсем тяжко будет.

– Куда пойдем? Через желдаков? – проговорил Пригоршня с набитым ртом.

Я развернул карту и покачал головой:

– Там опасно появляться, они не самостоятельные личности, начальство мы убили – мало ли, кто встал на его место. Думаешь, второго Вика не найдется? Лучше обойти поселок по широкой дуге.

– Поддерживаю, – сказала Энджи, допивая томатный сок, который я счел отравленным.

Интересно, она поняла, почему я исчезал ночью? Да, наверное, умная ведь девочка, и именно поэтому сейчас на нас не дуется. На моем месте она поступила бы так же.

Спешно позавтракав, мы надели рюкзаки и продолжили путь. Впереди шел Пригоршня, за ним – Энджи, я замыкал. Почувствовав себя лучше, девушка забрала часть своих вещей и набила свой рюкзак, но многодневный недосып все-таки давал о себе знать, и ноша все равно казалась неподъемной, лямки натирали плечи, хотелось лечь и умереть. Но ничего, самое трудное позади, остался последний рывок, который трудный самый.

И еще появилась тревога, обреченность какая-то. Не скажу, что переход дался легко, Шнобель погиб, мы чудом избежали смерти, но возникало ощущение, что худшее впереди. Сначала я напряженно озирался, потом немного расслабился – все-таки сказывался недосып.

В кино часто можно увидеть расхожий штамп: звучит выстрел, с жужжанием проносится над головой пуля вражеского снайпера, и главный герой, крикнув что-то героическое – например, «Снайпер!» или «Ложись!» бросается на землю, попутно сбивая с ног пышногрудую спутницу.

В жизни, как это обычно бывает, все совсем по-другому. Пуля из снайперской винтовки летит куда быстрее звука – поэтому выстрел, который ты услышал, уже не твой. Эту нехитрую истину я прочувствовал в полной мере, когда что-то маленькое и зудящее, как комарик, взбило фонтанчик грязи у меня под ногами – и только через секунды полторы я услышал негромкий хлопок.

Мне даже в голову не пришло, что это был выстрел, и что стреляли именно в меня – идешь себе спокойно, возвращаешься домой с добычей, на горизонте маячит ломаный силуэт заброшенной электростанции, рюкзак привычно оттягивает плечи, под ногами похрустывают ветки, и тут на те – снайпер.

Проще говоря, я слегка затупил. Впал в ступор, если выражаться научным языком. Благо, Пригоршня, не столь обремененный интеллектом, а потому обладающий более отточенным рефлексами (и, скажем прямо, большим боевым опытом), среагировал быстро и четко.

– Лежать! – заорал он тоном кинолога, отдающего приказ упрямому ротвейлеру, и одним прыжком сшиб с ног и меня, и Энджи.

Тут-то я и посочувствовал всем пышногрудым блондинкам Голливуда, которых спасали аналогичным образом – когда в тебя врезается туша Пригоршни, ребра хрустят, а спина вот-вот переломится, особенно при приземлении в кусты, да еще и не снявши рюкзак.

– Фак! – успела пискнуть Энджи, подмятая и почти раздавленная Пригоршней. Одной рукой Никита прижимал девчонку к земле, а другой – поправляла свою ковбойскую шляпу.

Перед моим носом взвился еще один фонтанчик грязи. «На излете достала, – подумал я. – Стреляют издалека!»

С момента выстрела до донесшегося хлопка прошло полторы секунды. Скорость звука в воздухе – триста метров в секунду. Итого – метров пятьсот. Для снайперки – фигня, даже из СВД обычным патроном нас бы сняли, как куропаток. Вывод: стреляют из обычной штурмовой винтовки, причем малокалиберной – пять сорок пять или пять пятьдесят шесть...

– Не снайпер, – пришел к такому же выводу Пригоршня. – Засада?

Он по-пластунски отполз с дорожки и залег за поваленным бревном. Энджи он тащил за собой, легко, как куклу. Девчонка успела вытащить «глок» и теперь растерянно махала пистолетом, не зная, куда целиться.

– Вряд ли, – ответил я. – Засада подпустила бы нас поближе и накрыла перекрестным огнем. Скорее, у какого-то часового сдали нервишки, вот он и пальнул.

– Придурки! – прошипела Энджи, и непонятно было, кого она имеет в виду – нас с Пригоршней или неведомого противника.

– Может, обойдем? – предложил я. – Неохота ввязываться.

Пригоршня задумался.

– Нет, – он покачал головой. – Жалко время терять. Пока будем переть по бурелому, еще в аномалию какую-нибудь вляпаемся. Или на мутантов нарвемся. А там явно какие-то сопляки засели. Сейчас мы их вынесем по-тихому, и дальше пойдем. Зерно надо доставить.

Я пожал плечами (а лежа сделать это не так-то просто). Рациональное зерно в словах Пригоршни было. Ну кто нас мог ждать на заброшенной электростанции? Сталкеры-самоучки со слабыми нервишками? Желдаки, деревню которых мы огибали по широкой дуге?

Я и предположить не мог, как ошибался...

Электростанция, по-видимому, была тепловой – торчала высокая, щербатая сверху, точно шахматная ладья, труба котельной, а вот силовой установке не повезло: что-то там взорвалось в незапамятные времена, и из черной, закопченной кирпичной коробки без крыши лезли наружу гнутые металлические прутья и ошметки турбины, раздутой изнутри.

Зато трансформаторные блоки уцелели, поблескивая на солнце фарфоровыми предохранителями, от которых тянулись провода к ржавому скелету вышки электропередач.

Где-то между трансформаторных будок, а их насчитывалось тут десятка три, в образованном ими лабиринте и засел вероятный противник – а слабонервный стрелок, по моим расчетам, должен быть либо на крыше угольного склада, либо на вышке ЛЭП.

Когда расстояние до электростанции сократилось до метров ста (снайпер-самоучка больше не стрелял), мы с Пригоршней обменялись серией жестов.

«Обходим по периметру» – велел я. «Опасно», – ответил Пригоршня, – «Мины!».

Я поднес бинокль к глазам. И правда: на грунтовой дороге, опоясывающей электростанцию, виднелись усики противопехотных мин. Эк они тут окопались.

«Идем напрямик», – принял решение я. Пригоршня кивнул. Энджи наконец-то убрала «глок» и перетащила со спины на грудь пистолет-пулемет, аккуратно щелкнув предохранителем.

Я отсоединил магазин своей М-4, проверил наличие патронов – полный, – постучал об плечо, есть болячка у «эмочных» магазинов: патроны сидят не очень плотно, надо «утрамбовать», расстегнул ремешки у магазинных подсумков на разгрузочном жилете.

Пригоршня поплотнее натянул шляпу на уши и ухватил свой шайтан-дробовик АА-12.

Идти в лобовую атаку без предварительной разведки – не лучшая идея, но... Поняли мы это слишком поздно.

Идея наша заключалась в том, что я пойду первым, выманивая противника из укрытий, Пригоршня меня прикроет из своей пушки, а Энджи, как самая легко вооруженная, будет на подстраховке.

Мы не рассчитали силы противника.

Стоило только высунуться из-за угла ближайшей трансформаторной будки и дать короткую очередь из М-4, как мне ответили, да так убедительно, что едва не разнесли укрытие вдребезги.

– Твою мать! – успел выкрикнуть Пригоршня, прежде чем шквал огня, обрушившийся на соседнюю будку, за которой он укрывался, заставил его залечь.

Да, похоже, мы нарвались не на шпану, а тяжело вооруженный отряд человек эдак из двадцати или даже больше. И снайпер, стрелявший по нам, вовсе не психанул, а предупредил, мол, сюда не суйтесь. Мы же предупреждению не вняли и вляпались по самое не могу.

Диспозиция: лабиринт из будок, обнесенный забором из сетки-рабицы. Будок – пять на пять, то бишь двадцать пять. Ширина прохода около двух метров. Высота будки метра два с половиной, плюс фарфоровые предохранители, от которых тянутся провода к вышке ЛЭП. Нас трое, их – десятка два как минимум, и вооружены они, судя по звуку выстрелов, не только винтовками, но и пулеметами.

Влезли мы, как кур в ощип. Как крысы в лабиринт. Спугнуть их хотели, как же!

А самое печальное, что где-то на второй минуте боя, если так можно назвать наши попытки огрызаться в ответ на шквальный огонь, раздались пулеметные выстрелы. Вот чего нам не хватало для полного счастья!

Я отцепил от жилета гранату Ф-1, выдернул чеку, досчитал до двух и метнул «лимонку» по высокой дуге. Граната взорвалась прямо над лабиринтом, заставив затаиться обнаглевшего от численного превосходства противника. Я же тем временем высунулся, пальнув для острастки из «эмки» и огляделся.

Самым неприятным сюрпризом оказался станковый пулемет «Браунинг» калибра двенадцать миллиметров, укрепленный на крыше одной из будок.

Шутки кончились. Из этой машинки нас порубят в мелкую капусту. Нашинкуют и не спросят даже, как звали.

– Надо валить! – проорал я.

– Поздно! – также на повышенных тонах ответил Пригоршня.

С тыла, где была только легковооруженная Энджи, нам перекрыли дорогу деловитые ребятишки в «мультикаме» и с «массадами» наперевес.

– Give it up! – рявкнул кто-то в мегафон. – Surrender your weapons! Cease fire! Surrender or you will be shot! Now!

– Чиво-о?! – озверел от буржуинской речи Пригоршня и выпустил очередь из АА-12. Нехилую такую очередь, в сорок патронов.

Противник попадал. Но, кажется, никто не пострадал.

– Thanks, Angie, finish them! – велел крикун, и я инстинктивно повернулся к девушке.

Ей велено нас кончать, но чего же она медлит?

Она больше не пряталась, стояла под шквальным огнем, и натовцы, естественно, ее щадили, своя ведь. Наверное, она их на нас и вывела. Почему-то рука не поднималась ее пристрелить. То ли тому виной растерянность на ее лице, то ли все никак не сдохнущая вера в человечество.

Ругнувшись, она присела, выстрелила по натовцам и юркнула к Пригоршне. И что это значит? Девочка передумала?

– Не парься, я с вами, – крикнула она, выглядывая из укрытия, и сдула прядь волос, выбившуюся из прически.

Надо же, выходит, не надо добивать остатки веры в человечество? Почему-то от этой мысли пробудилась радость, граничащая с азартом. Захотелось выжить во что бы то ни стало. Любой ценой.

– Сдафайтесь! – повторил мегафон по-русски с сильным акцентом. – Слошите орушие и ми вас не троньем! Сопротифление бесполесно! Отпустите дефушку!

Пригоршня ответил малым шлюпочным загибом и двумя короткими очередями из «эмки». Я поддержал его начинание, в результате чего мегафон заглох, а натовцы ответили ураганным огнем. Краем глаза я следил за Энджи: она и не думала нас убивать, наоборот, самоотверженно палила по натовцам. Н-да, неожиданный поворот сюжета.

Пришлось срочно менять дислокацию, благо, в лабиринте будок места для маневра пока хватало.

Пригоршня щедрой рукой раскидал по сторонам четыре светошумовые гранаты и две – осколочные, и, пока американцы приходили в себя, сменил магазин в АА-12.

– Вляпались, – констатировал он. – Окружили. Суки.

Пригоршня был лаконичен и суров. Энджи развернула его мысль:

– Нам некуда отступать. Либо мы сдадимся, либо вас убьют, вы мне понравились, и я этого не допущу. В любом случае, Зерно мы не спасем. Лучше сдаться.

– Москали не сдаются! – рыкнул Пригоршня. – Хохлы тоже!

– Это глупо! – настаивала на своем Энджи. – Лучше быть живой собакой, чем дохлым львом. Надо сдаваться.

– Натовский хлеб отрабатываешь? – проговорил я. – Продалась за тридцать серебряников?

– Пффф, я не хочу, чтобы вы умерли, и пытаюсь сохранить ваши жизни.

– Надо прорываться, – сказал я. – Не факт, что если мы сдадимся, нас тут же не расстреляют. Слишком лакомый кусок. А мы слишком неудобные свидетели.

– Легко сказать! – хмыкнул Пригоршня.

– Если не сдадимся, то что? – спросил я у Энджи. – Пристрелишь нас? Ну, попробуй. Или мы тебя кончим, или свои тебе премию выпишут.

Она качнула головой:

– Если придется выбирать между вами и ними, то я с вами. Эти сволочи... Долгая, в общем, история. Просто ищу способ, как нам выжить. Может, отдать им Зерно и пусть валят? Нет, эти потом из-под земли достанут. Так что придется уповать на чудо, – она удобней перехватила пистолет-пулемет.

– А если тебя в заложники взять? – спросил я.

– Не, не поведутся.

– Значит, надо прорываться, – повторил я.

Пригоршня воскликнул:

– А как? У них вон пулемет! А у нас жалкие пукалки.

Это у него-то пукалка – АА-12! Десантура, ему гаубицу подавай, как минимум. А лучше атомную бомбу... Кстати, о бомбе. А что это там за здания приземистые между котельной и лабиринтом трансформаторов? Уж не аккумуляторные ли батареи?..

Понятно, что никакого тока тут нет, но если батареи свинцово-кислотные... а никаких других тут быть не может... то мы еще повоюем. Ведь, как мы помним из школьного курса физики, выделение тока в свинцовых аккумуляторах сопровождается разложением воды на кислород и водород – весьма горючую смесь. В остатке же – концентрированная серная кислота, тоже штука весьма неприятная. Вопрос только в том, как давно пользовались этими батареями, как низко упал уровень раствора кислоты под электродами, и сколько горючего газа скопилось в этих минах замедленного действия.

Еще один вопрос: как заставить их сдетонировать, строили-то батарею еще в советские времена, на совесть, ее «лимонкой» не возьмешь...

Но тут меня осенило. Пулеметчик и его двенадцатимиллиметровый «Браунинг» – лучше средство для подрыва батареи! Надо только придумать, как заставить противника открыть огонь по батарее и, когда электростанцию захлестнет огненно-кислотный ад, самим очутиться подальше от нее.

Пока я думал, Пригоршня успел опустошить еще один магазин АА-12 и метнуть парочку гранат. В ответ будку, за которой мы прятались, будто атаковал рой разъяренных ос.

– Give it up, motherfuckers! – орали американцы.

– Да пошли вы! – отвечал им Пригоршня, продолжая палить.

– Это бессмысленно! – вопила Энджи. – Они нас перебьют, их же десятки!

Тут уж я не выдержал. Отстреляв, что называется, для острастки, полмагазина из «эмки» в сторону противника, я обернулся к девице и сурово сказал:

– Слушай, красавица! Мы в Зоне, так? А тут демократия не работает. Тут работают другие законы. Законы выживания. Сдаваться – не выход. Надо драться. До конца. Поняла? Если ты не с нами – вали отсюда. Сами справимся. Нет, сиди и помалкивай.

Она закусила губу и кивнула. Вот и слава богу.

– Пригоршня! – рявкнул я озверевшему десантнику. – Слушай сюда! Есть идея!

– Ну?! – он выкатил глаза, меняя магазин.

– Надо отвлечь их внимание! – проорал я. – Лупи из дробовика по предохранителям! Вот по этим фарфоровым штуковинам! А ты, Энджи, прикрой меня! Поняла?!

Они оба кивнули, как китайские болванчики. Я мысленно перекрестился, правду говорят, что в окопах под огнем не бывает атеистов, и ломанулся вперед. За спиной гулко забабахал АА-12.

Следом раздался фарфоровый звон. Если я все верно рассчитал, то на головы американцам сыплются тысячи мелких, но острых осколков, а оборвавшиеся провода хлещут, точно щупальца взбесившегося Ктулху, и натовцам не до меня.

Вслед мне кто-то пальнул, но мимо, и я благополучно добрался до аккумуляторной батареи. Ну, тут начинается самое интересное. Выпрямившись во весь рост, я вскинул «эмку», прижал приклад к плечу и короткими отсечками по три выстрела выпустил весь магазин по пулеметчику, заставив его залечь.

Когда «эмка» сухо щелкнула, я выхватил «глок» и, стреляя на бегу, продолжил дразнить врага.

И наши заокеанские друзья повелись на провокацию!

Пулемет на станине нехотя развернулся и плюнул огнем. Эх, мужики, плохо вы в школе учились! Звук был, как от разрываемой простыни. За спиной у меня что-то глухо зазвенело. Еще одна такая очередь, и первая же искра покажет, сколько газу скопилось в батарее.

Так быстро я никогда не бегал.

Параллельно мне мчались Пригоршня и Энджи, я слышал сухой треск ее пистолета-пулемета и мат Никиты.

А потом я перестал слышать вообще что-либо.

Долбануло так, что меня подняло в воздух и пронесло метра два, впечатав в забор из рабицы. Забор тут же повалился, снесенный взрывной волной, и по спине прокатилось что-то жаркое, обжигающее.

Это в кино герои любуются взрывами. В жизни герои утыкаются мордой в грязь и молятся, чтобы не накрыло огнем или кислотой.

А когда ко мне вернулся слух – частично, в ушах все еще били колокола, я услышал вопли и англоязычную ругань. Перевернувшись на спину, с трудом разлепил глаза (очень тяжело заставить себя не жмуриться, когда в воздухе смердит гарью и парами серной кислоты) и оценил результат своей работы.

Полдесятка «мультикамовских» солдатиков катались по земле, пытаясь сбить с себя пламя. Еще трое или четверо лежали неподвижно. На место аккумуляторной батареи виднелась дымящаяся воронка.

У «Браунинга» взрывной волной покорежило дуло.

Получилось. Если не считать контузии – почти идеально.

Кое-как я поднялся на ноги, пальнул пару раз из «глока» в сторону офигевших от взрыва американцев и, шатаясь, побрел искать Пригоршню и Энджи. Приложило меня знатно – мир кружился, тошнило, перед глазами плясали мушки, с трудом удавалось сфокусировать взгляд.

Не все американцы полегли – я замечал движение, кажется, нас пытались окружить. Хорошо, не стреляли – приходили в себя после неожиданного отпора.

Боевые товарищи нашлись на другом конце трансформаторного городка, у подножия вышки ЛЭП. Пригоршня, белый как мел, сидел, привалившись к опоре. В одной руке у него был дымящийся дробовик, а в другой – Энджи.

Девчонку подстрелили. По всей видимости – в спину. Мгновенно собравшись, метнулся к ним.

Энджи бледнела на глазах, на штаны Пригоршни капала ее кровь, в уголках губ пузырилась розовая пена. Пневмоторакс. Пробит плевральный мешок, еще пару минут – коллапс легкого и смерть. Даже будь у нас вертолет, мы бы не успели доставить ее больницу. Все, на что она могла рассчитывать – чудо, а Зона щедра на чудеса.

– Sorry, guys... – прошептала, захлебываясь кровью Энджи. – Не вышло...

– Пригоршня, – скомандовал я. – Ты пока следи. Вдруг живые остались. Не подпускай их близко, а я попытаюсь ей помочь, у нас есть «светлячки», должны сработать!

Пригоршня воспрянул и схватил дробовик, заозирался по сторонам. Американцам, потрепанным боем, было пока не до нас, и минутная передышка давала Энджи шанс.

В фильме я прямо сейчас выхватил бы контейнер со «светлячком», активировал артефакт, приложил бы к груди девушки и с радостью наблюдал бы, как она выздоравливает и набирается сил, в реальности же есть куча досадных мелочей, которые сбивают, и драгоценное время вытекает кровью сквозь пальцы.

Расстегнув рюкзак, я взял Энджи за руку. Она зевнула и закрыла глаза. Пришлось тормошить ее:

– Очнись! Энджи, открой глаза, – она нехотя подчинилась. – Говори со мной, слышишь? Не смолкай и не засыпай, сейчас я тебе помогу.

– Говорить? – она поежилась. – Как холодно.

– Да-да, только не молчи!

– Ты прости, что так. Ты ведь нравишься мне... очень. Меня растили специально под эту миссию, я ведь американка. Сдали в детдом, чтобы я прониклась ненавистью к России и Украине, я должна была вернуться в семью разведчиков... А ведь знаешь, у них не получилось. Я их не-на-ви-жу! Они предали меня, пропустили через все круги ада... И я узнала, что есть дружба, любовь... Я полюбила эту страну и возненавидела ту. Но они поставили меня в такие... условия, что выгоднее было переехать, понимаешь?

Слушая ее краем уха, я вытащил первый контейнер и проклял себя. Что не промаркировал их. Каждая секунда на счету, а где именно «светлячок», непонятно. Щелкнул замком, покосился на Энджи, жалующуюся на трудную долю разведчицы. Отбросил контейнер с «золотыми монетами», принялся открывать второй, но замок заело или просто плохо слушались пальцы. Щелк! И опять не то. Рука потянулась к третьему контейнеру. Неужели по закону подлости «светлячок» будет в последнем?

Позади, громко ругнувшись, выстрелил Пригоршня, вражеские пули чиркнули по опорам ЛЭП. Черт! Как же мало времени! Голос Энджи все слабел, наконец она прошептала:

– Андрей, ты прости, что я тебя втянула... Сама жалею. Как же холодно!

– Держись, – проговорил я, открывая контейнер. – Не молчи!

Но Энджи сомкнула веки и обмякла, задышала часто, поверхностно.

Да, вот он, «светлячок»! Сунул его в активатор на поясе, сжал холодную, влажную руку Энджи.

– Держись! – крикнул я, выхватил артефакт – круглый, похожий на огромную жемчужину, приложил к груди девушки, он засветился так ярко, что я сощурился.

Она всхлипнула, вдохнула, распахнула глаза, выдохнула и затихла. Я положил ее на спину и принялся катать артефакт по груди, стараясь не замечать лужицу черной крови, впитывающейся в землю. Энджи не дышала. Неужели опоздал? Мне не хватило нескольких секунд! Я хлопнул ее по бескровным щекам – голова мотнулась вбок, раскрытые глаза будто подернулись пленкой, зрачок расширился.

Не убирая артефакта, я попытался нащупать пульс на сонной артерии, но не нашел его. Приник к груди: ее сердце не билось. Все-таки опоздал. Разум отказывался мириться с очевидным, и я принялся делать ей непрямой массаж сердца.

Пригоршня поглядывал на нас с досадой, но боевой пост не покидал.

Поняв, что все мои усилия бесполезны, я отполз к Пригоршне, оставив артефакт на груди девушки, выстрелил в высунувшегося натовца, тот успел спрятаться.

Пригоршня сосредоточился на бое и гнал от себя мысли о смерти Энджи.

– Патроны заканчиваются, – резюмировал он. – Не отобьемся. И место тут ненадежное, надо менять дислокацию.

Я покосился на Энджи, все еще надеясь на чудо, но она лежала неподвижно, удивленно уставившись в небо. На меня будто опустился небосвод: полчаса назад все было идеально, и вот на тебе.

– Обернись, – посоветовал Пригоршня. – Посмотри на станцию, нам надо туда, там есть шанс.

– Нас окружили, – констатировал я. – Их там тьма, место ведь удобное для засады. Может, лучше в лес? Сколько их там?

– Штук пятнадцать. Ждут, суки, измором берут. Патроны экономь.

Недооценили мы противника. Рука легла на контейнер с Зерном, прицепленный к поясу. Если спрятать, они найдут его без труда. Живыми нам не выбраться. Пристрелят и с пояса снимут. А если преподнести им сюрприз? Нам все равно терять нечего.

В руку лег артефакт – бархатистый, теплый, будто живой.

– Ты что это? – спросил Пригоршня, не оборачиваясь.

– Хочу посмотреть, что будет, если уничтожить Зерно.

– Мы сдохнем, вот что будет. Так есть хоть небольшой шанс...

– Он стремится к нулю. Их слишком много, патроны на исходе. Если отдадим им Зерно, все напрасно, и ее смерть, – я кивнул на Энджи. – Тоже. Так что...

Не дожидаясь ответа, повернул две половинки Зерна в разные стороны, рассчитывая, что оно сломается, но как бы ни так. Внутри что-то щелкнуло, и ничего не случилось. Пригоршня не смотрел на меня и самозабвенно отстреливался, сдабривая каждый выстрел ругательством.

Я попытался расковырять Зерно ножом – и снова бесполезно. Оно оказалось прочнее, чем думалось поначалу. Тогда я отстегнул последнюю гранату, достал из аптечки лейкопластырь и крепко-накрепко примотал к ней Зерно. Выдернул чеку и крикнул:

– Пригоршня, ложись!

Падая, заметил, как он рухнул ничком, накрывая голову руками. Швырнул я гранату недалеко, чтобы можно было забрать Зерно, если ничего не получится. Именно об этом думал долгие две секунды, пока граната летела, и срабатывал детонатор.

Грохнуло. Боль взорвалась в голове и растеклась по телу. Показалось, что я плавлюсь, меня разбирают на атомы, при этом ни разлепить веки, ни даже вздохнуть не мог.

Хотя веки были закрыты, перед ними вспыхнули и закружились спирали невыносимо яркого света. Казалось, сейчас расплавятся нервы, вытекут глазные яблоки. Меня кружило и подбрасывало, засасывало в бешено вращающуюся воронку, сплавленную из всех цветов радуги, и странные тени протягивали ко мне длинные руки.

Последнее, что я подумал: «Получилось. Здравствуй, смерть, я славно пожил...».

Мысль оборвалась, и наступила темнота.