Ты меня не понимаешь
Лия стояла в холле зала, растерянная и не понимающая, что только что произошло. Сердце ещё стучало в высшей ноте, мысли путались — она выбежала на крыльцо и огляделась по сторонам в поисках Сони, но её нигде не было. На крыльцо начали выходить кадеты и строиться в колонны, чтобы пойти в корпуса; вокруг стоял сухой, ранний утренний гул — шаги, разговоры, скрип ботинок. Лия вгляделась в толпу и, наконец, нашла Женю. Подбежала к ней, запыхавшись.
— Жень, Соньку не видела? — спросила она.
— Нееет, — протянула Женя, окидывая взглядом двор. — А что случилось?
— Ничего особенного, — Лия махнула рукой и, не доходя объяснить, первая пошла в корпус.
По коридору шли люди, кто‑то спешил, кто‑то лениво тянулся — Лия шла и молилась про себя, чтобы Соня была в комнате. У дверей общежития она замерла: что‑то мешало ей открыть дверь. Рука, сжавшая ручку, будто потонула в чужой неуверенности. Чувство вины точило изнутри — да, она ощущала, что виновата, но не понимала, в чём именно.
Пересилив себя, Лия рывком открыла дверь и заглянула в комнату. Взгляд сразу же зацепился за Соню: та сидела на подоконнике, опершись спиной об раму, и медленно курила. Окно было приоткрыто, и тонкий шлейф дыма поднимался к потолку. Свет из коридора делал сцену полумёртвой; даже обыкновенная комната казалась чужой и напряжённой.
Лия тихо зашла, прикрыла дверь и провернула ключ в замке. Услышав щелчок, Соня дернулась, но не повернулась. В комнате стояла напряжённая тишина, нарушаемая только едва слышными вдохами и скрипом стула.
— Сонь, — тихо сказала Лия, делая пару шагов в её сторону. Голос дрожал не от холода, а от внутренней тревоги.
Но Соня молчала, лишь изредка затягивалась сигаретой, словно пытаясь утолить дымом то, что не давало ей слов.
— Сонь, пожалуйста, — чуть громче повторила Лия, надеясь прорвать стену молчания.
Лия заметила, как плечи подруги дернулись; Соня чуть повернула голову в её сторону. Лия почувствовала, как в горле пересохло.
— Я... — Лия замялась, слова выползали тяжело, — я не знаю, что я сделала не так, но... — она села на край кровати и, собравшись с силами, посмотрела прямо в лицо Соні.
Соня сначала ухмыльнулась, улыбка была резкой, почти колкой. Затем, повернувшись к Лие полностью, произнесла с каплей злобы:
— Ты правда не понимаешь или притворяешься дурой?
Глаза Лии округлились: никогда прежде Соня не говорила с ней так грубо. Её сердце сжалось, дыхание ускорилось; казалось, что весь мир сжалился до размеров этой комнаты и этих двух голосов.
— Я... — Лия нервно сглотнула, почувствовала, как взгляд бегает по комнате в поисках опоры. — Что я? Что я такого сделала, Лий? — громко и упрямо выпали слова Сони, она подпрыгнула с подоконника и опустилась на корточки перед Лией. — Ты меня не понимаешь и, наверное, не поймёшь никогда, но... прости.
Эта «прости» прозвучала неожиданно мягко и ранимо. Лия подняла на неё глаза, голос трепетал:
— Ты... объяснишь, что я сделала не так?
Соня резко закрыла глаза и сделала глубокий, тяжёлый вдох. В её лице читалась борьба: между гордостью и усталостью, между страхом потерять и желанием быть правдивой. Мысли в её голове скакали, словно вспугнутые птицы — тысячи причин, тысяча отговорок, и ни одной простой фразы, чтобы всё объяснить.
В конце концов она открыла глаза; в них мелькнула уязвимость, которую Лия видела впервые.
— Я давно хотела сказать, — проговорила Соня тихо, — но не умела. Мне страшно было показать это, потому что я боялась потерять тебя. Я не знала, как иначе защитить себя, поэтому я обижалась, уходила в злость и делала так, будто всё равно. Но на самом деле мне больно. И больше всего мне больно от того, что я не могу быть с тобой честной.
Слова висели в комнате, как дым. Лия слушала и понимала: за резкостью Сони прячется что‑то большее — страх, любовь, растерянность. Она ощутила, как внутри всё меняется: прежняя растерянность постепенно уступала место вниманию и готовности услышать.
Соня сжала сигарету между пальцев, потом с силой задушила её в пепельнице. Её голос стал ещё тише, но в нём прозвучала искренность, которой раньше не было:
— Мне сложно это сказать. Я боюсь испортить всё, но молчать больше не могу. Ты для меня важнее всего. Я... — она замолчала, будто ища точные слова, — я давно... влюблена в тебя.
Комната на мгновение погрузилась в тишину. За щелчками в коридоре слышался обычный шум — жизнь продолжалась вне этих четырёх стен. Лия почувствовала, как подействовало признание: вся прежняя неуверенность расступилась, оставив место теплу и удивлению. Она не знала, что ответит, но уже понимала, что молчать теперь нельзя.
— А тут ещё и эта... Дарина твоя, — вдруг прохрипела Соня, резко мотнув головой, словно пытаясь стряхнуть с себя посторонние мысли. Словно неудобная муха, это имя застряло у неё в горле, и она пыталась отмахнуться от него.
Лия сидела, уставившись в одну точку; на секунду она даже забыла дышать. Сердце колотилось так, будто хотело прорваться наружу. Соня тоже притихла и посмотрела на неё — взгляд был напряжённым, будто она ждала, что увидит в Лии ответ на свою боль.
Лия медленно сглотнула, собралась с силами и подняла голову.
— Сонь... — начала она, делая паузу, — ты сейчас не шутишь насчёт... ну, Дарины?
В комнате повисла тяжёлая пауза. Соня опустила взгляд, сомкнула пальцы до бела.
— Нет, я не шучу, — тихо ответила она. — Ты смеялась с ней, вы были близки... Я подумала, может, ты выберешь её. Может, я вообще ничего не значу.
Её голос дрожал; в словах проскальзывала не только ревность, но и страх — страх потерять Лию, не из‑за соперницы, а из‑за собственной неумелости быть рядом.
Лия отодвинулась на краю кровати и глубоко вдохнула. Ей нужно было выдержать этот удар правды и ответить честно.
— Соня, — сказала она спокойно, хотя внутри всё бурлило, — Дарина — просто знакомая. Да, мы разговаривали, да, она меня зацепила,но это ничто по сравнению с тем, что чувствую я к тебе. Ты — та, кто для меня важен. Это не оправдание и не объяснение, просто факт. Я могу понять, почему ты испугалась, и мне жаль, что заставила тебя сомневаться.
Соня прикусила губу, всё ещё не веря окончательно. В её глазах сквозила усталость: усталость от молчания, от недосказанности, от попыток держать чувства внутри.
— Ты правда? — прошептала она. — Ты уверена, что не любишь её больше?
— Я не люблю её, — ответила Лия твёрдо. — Мне страшно было признаться самой себе, и, может, я вела себя странно, отталкивала или путала тебя. Но сейчас я слышу тебя, и мне важно быть честной. Я хочу понять тебя и хочу, чтобы ты знала правду.
Соня отпустила несколько тяжёлых вдохов; сигарета давно остыла в пепельнице. Её плечи медленно опустились — небольшое, но заметное расслабление.
— Мне просто было страшно, — призналась она, глядя прямо в лицо Лии. — Я боялась, что если скажу, ты отвергнешь меня. Боялась, что потеряю тебя совсем. Поэтому я и злилась, и поступала как дура — сама же себе навредила.
Лия потянулась и осторожно положила руку на колено Сони. Это было простое прикосновение, но оно говорило больше любых слов: спокойствие, поддержка, готовность быть рядом.
— Не заставляй себя быть сильной в одиночку, — прошептала Лия. — Мы всё испортим и всё наладим не сразу. Но если ты хочешь — давай попробуем вместе. Я не обещаю легкости, но обещаю честность.
Соня на мгновение замерла, потом глаза её наполнились слезами — не от жалости, а от облегчения. Она улыбнулась криво, удивлённо и почти детски.
— Я боюсь, — сказала она, — но, кажется, я готова бояться с тобой.
Лия улыбнулась в ответ, и в комнате, где ещё пару минут назад царила холодная растерянность, снова появилось тепло. Они не поспешили с громкими решениями или романтическими признаниями — им обоим нужно было время, чтобы разобраться в себе, но первый и самый трудный шаг был сделан: правда была названа вслух.
За стеной слышались обычные звуки корпуса — кто‑то разговаривал, где‑то прозвенел звонок — мир продолжал жить. А в маленькой комнате две девушки держались за руки, впервые с настоящей надеждой и честностью, готовые узнать, что принесёт им завтра.
Вот такая глава,на самом деле,сейчас задумываюсь,чтобы начать писать фф про Адель Шайбакову и Вику Николаеву)
как думаете?