Родственные души.

Ночь за ночью они встречались на нейтральной территории — в старом тоннеле на окраине города. Это место было лишено эха чьих-либо воспоминаний, лишь сырость бетона и далёкий шум воды. Идеальный полигон.

‎Их уроки больше не были похожи на прежние споры. Это была тяжёлая, кропотливая работа. Как две раненые собаки, вынужденные зализывать раны друг друга, они учились выстраивать границы.

‎— Не «толкай» свою энергию наружу, как щит, — говорил Генри, его голос звучал в полумраке тоннеля монотонно, как инструкция по эксплуатации. Он сидел напротив неё на холодном бетоне. — Это тратит силы и создаёт рябь, которую почувствуют даже те, у кого нет дара. Ты должна стать… фоновым шумом. Белым шумом. Неинтересным, привычным.

‎— Как скучный урок географии, — пробормотала Т/и, закрыв глаза, пытаясь втянуть своё сияние внутрь, сделать его плоским и невыразительным.

‎— Именно. Твои друзья, особенно чувствительные, считывают не силу, а её интонацию. Твой страх, твою ложь, твою страсть. Подделай интонацию. Стань скучной. Разочарованной. Уставшей от школы. Это то, что они ожидают услышать.

‎Она пыталась. Вспоминала бесконечные тесты, скучный голос учителя истории. Золотистый свет, струившийся от неё, тускнел, становился серым, безжизненным.

‎— Лучше, — констатировал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Теперь — я. Я буду пытаться проникнуть. Твоя задача — не оттолкнуть, а… перенаправить. Заставь моё внимание соскользнуть, как капля воды с наклонного стекла.

‎Она почувствовала знакомое холодное давление в висках — острый, целеустремлённый щуп его сознания. Раньше она бы вздрогнула, попыталась бы оттолкнуться. Теперь она представила, что её разум — это зеркальная поверхность под лёгким наклоном. Она не сопротивлялась. Она позволила его «взгляду» коснуться себя, и тут же мягко, почти ласково, направила его прочь — к воспоминанию о том, как она три часа перебирала носки в ящике комода, чтобы не думать ни о чём. Самому скучному воспоминанию, какое только могла найти.

‎Давление исчезло. Она открыла глаза. Генри смотрел на неё с отстранённым интересом.

‎— Неожиданно эффективно, — сказал он. — Ты использовала мою собственную силу против меня. Я искал пролом, а ты подсунула мне… бытовую бессмыслицу. Мой разум счёл её недостойной обработки и отбросил.

‎— Значит, я сделала всё правильно? — в её голосе прозвучала надежда.

‎— Для новичка — да. Но это пассивная защита. Она скрывает тебя, но не даёт информации. Теперь обратная задача. Я поставлю барьер. Ты попытайся прощупать его, найти слабое место. Не силой. Вниманием.

‎Он откинулся назад, опершись на локти. Его фигура как бы «уплыла» от её восприятия, окружилась непроницаемой, идеально гладкой сферой безразличия.

‎Т/и протянула к нему своё сознание, как рассеянный луч фонарика в тумане. Она искала не дыру, а… настроение. Эмоциональный оттенок барьера. Она вспомнила его слова о «загрязнённой тишине». И спросила не словами, а чувством, направленным в пространство между ними: «Что ты чувствуешь, когда строишь эту стену?»

‎Барьер дрогнул. Не потому, что она нашла слабость. Потому что она задала вопрос, а не пошла на штурм. Через мгновение она уловила почти неуловимую ноту — не раздражения, а… изнеможения. Как будто поддерживать эту идеальную изоляцию было мучительно скучно.

‎— Скучно, — вслух произнесла она.

‎Сфера вокруг него лопнула с тихим щелчком. Он приподнял бровь.

‎— Объясни.

‎— Ты… тебе скучно. За этой стеной. Потому что там ничего нет. Ничего, кроме тебя самого. А ты уже изучил себя вдоль и поперёк.

‎Он долго молчал, глядя на капающую с потолка воду.

‎— Ты учишься быстрее, чем я предполагал, — наконец сказал он. — Ты атакуешь не мощью, а пониманием. Это опасно.

‎— Для кого? Для тебя?

‎— Для нас обоих. Потому что если ты научишься понимать меня до конца… ты либо простишь меня, чего я не заслуживаю, либо возненавидишь окончательно, чего… — он запнулся.

‎— Чего не хочешь? — она закончила за него, смелость подпитывалась его необычной откровенностью.

‎Он не ответил. Встал и прошёлся по тоннелю, его шаги отдавались глухим эхом.

‎— Они приближаются к разгадке, — сменил он тему, и его голос снова стал аналитичным. — Оди сопоставляет факты. Твои уходы. Энергетические всплески. Моё необычное бездействие последние дни. Она не знает о канале, но чувствует его последствия — дыру в ткани, которую я не спешу латать.

‎— Что ей сказать? — Т/и встала, обхватив себя за плечи от сырости.

‎— Правду, — он обернулся. Его лицо было освещено бледным светом её метки, отражавшимся от мокрых стен. — Но не всю. Скажи, что я нашел тебя. Что я пытаюсь тебя использовать. Что ты сопротивляешься и учишься защищаться, чтобы не стать моим оружием против них.

‎— Но это же… полуправда. И они в неё поверят. Это сделает тебя врагом в их глазах снова.

‎— Я и есть враг, Т/и, — его голос прозвучал устало. — Это самая простая и понятная для них истина. А полуправда даст тебе алиби. Легенду. Ты будешь выглядеть не предателем, а жертвой, ведущей тихую партизанскую войну. Это защитит тебя. От них. И… даст нам время.

‎— Для чего? — она подошла ближе. — Что мы делаем, Генри? К чему все эти уроки? К чему этот… этот странный мир между войной и перемирием?

‎Он вздохнул, и это был самый человечный звук, который она от него слышала.

‎— Я не знаю, — признался он, и это прозвучало как поражение. — Раньше у меня был план. Чёткий, ясный, как математическая формула. Стереть шум. Установить тишину. Теперь формула развалилась. В ней появилась новая переменная — ты. И эта переменная… не поддаётся вычислениям. Ты действуешь на основе чувств, а не логики. Я не могу предсказать тебя. Я могу только… наблюдать. И адаптироваться.

‎— Значит, мы просто ждём? Пока они что-то сделают или пока ты решишь, что делать с этой «переменной»?

‎— Нет, — он резко повернулся к ней. — Мы учимся. Ты учишься контролю, чтобы не сгореть и не выдать себя. Я учусь… терпеть этот шум. Более того, я начинаю… классифицировать его. Твой страх за друзей имеет другой оттенок, чем страх за себя. Твоя решимость пахнет иначе, чем твоё отчаяние. Это уже не просто хаос. Это… данные.

‎— И что эти «данные» тебе говорят? — её голос дрогнул.

‎— Они говорят, что ты не перейдёшь на мою сторону, не став мной. И что я… не хочу, чтобы ты становилась мной. Потому что тогда ты перестанешь быть той константой, которая свела с ума мои расчёты. Ты станешь просто ещё одним солдатом в моей бессмысленной армии. А в этом нет… — он искал слово, — …интереса.

‎Они стояли в полумраке, и тишина между ними была густой, насыщенной невысказанным. Это не была вражда. Это было шаткое, хрупкое и абсолютно новое состояние: взаимозависимость двух одиночеств.

‎— Значит, мы зашли в тупик, — констатировала Т/и.

‎— Тупик — это тоже форма стабильности, — заметил он. — Предсказуемая. В тупике можно… осмотреться. Понять, кто с тобой оказался в ловушке.

‎Он снова посмотрел на её руку, на мерцающую метку.

‎— Завтра, — сказал он, — я научу тебя не просто скрывать свой след, а оставлять ложный. Если Оди или Уилл начнут активные поиски, тебе понадобится уводить их по ложному пути. Это будет сложнее. Потребует концентрации.

‎— А что взамен? — спросила она, неожиданно для себя. — Что получаешь ты от этих уроков, Генри? Кроме «данных»?

‎Он задумался, его взгляд стал отстранённым.

‎— Я получаю… задачу. Новую, сложную. Не по уничтожению, а по созиданию. По защите одной-единственной, хрупкой, шумной точки во вселенной от всего остального мира. Включая от неё самой. Это… сложнейшая головоломка, какую я когда-либо решал. — В его глазах на миг вспыхнул тот самый старый, знакомый по лаборатории огонёк одержимого учёного, но теперь объектом изучения была она. — И пока я её решаю, мне нет дела до остального мира. Он может подождать.

‎Он повернулся и стал уходить в темноту тоннеля, растворяясь в ней.

‎— Подожди! — позвала она.

‎Он замер, не оборачиваясь.

‎— Значит, пока я учусь… ты откладываешь свой конец света?

‎Из темноты донёсся почти невесомый, сухой звук. Словно бы он… усмехнулся.

‎— Считай, что так. У нас с тобой теперь общий дедлайн, Т/и. Держись. И учись быстрее.

‎И он исчез, оставив её одну в сыром полумраке с новой, немыслимой мыслью: её борьба, её страх, сама её жизнь стали для Векны, Повелителя Кошмаров, интереснее, чем апокалипсис. Это не было любовью. Это было нечто более странное и, возможно, более опасное. Это было высшей формулой внимания, на какую только было способно это искалеченное существо. И теперь ей предстояло нести это бремя — быть самой важной головоломкой в мире для того, кто однажды мог разгадать её и потерять к ней всякий интерес. А что тогда? Этот вопрос висел в воздухе тоннеля, тяжелее сырости и громче далёкого шума воды. Ответа на него не было.