Глава 5
Как-то утром Кямрана разбудил легкий стук в окно. Он сразу догадался... Так поднимать с постели могла только Феридэ.
Чалыкушу снова приглашала его к большому ореховому дереву на ранний завтрак. На столике уже стояло молоко, которое, как она обещала, ароматно пахло грушами; рядом - маленькие провинциальные чуреки и блюдечко с чем-то розовым, похожим на варенье.
Феридэ помазала чурек этим вареньем и протянула Кямрану:
- Любуйся искусством моих рук. Не знаю названия чуреков, но варенье зовется гульбешекер.
Феридэ опять взяла низенькую кухонную скамейку и села у ног Кямрана.
- А теперь скажи, Кямран, нравится тебе гюльбешекер?
- Нравится, - улыбнулся молодой человек.
- Ты любишь гюльбешекер?
- Люблю.
- Нет, не так, Кямран... Скажи: «Я люблю гюльбешекер».
- Я люблю гюльбешекер, - повторил Кямран и засмеялся, не понимая смысла этой странной прихоти.
Щеки Феридэ горели румянцем, глаза искрились, ресницы смущенно подрагивали. Она наклонилась к Кямрану и взволнованно просила:
- Ну, еще раз, Кямран: «Я люблю гюльбешекер!»
Молодой человек восторженно смотрел на ее вздрагивающие губы; они даже чуть кривились, как у ребенка, который готов заплакать, если ему не дадут то, чего он просит.
- Я очень люблю гюльбешекер. Очень люблю... Так, как ты хочешь...
Феридэ радостно хлопала в ладоши. Губы ее смеялись, а из глаз текли слезы. Она подтрунивала над собой, словно стыдила кого-то чужого, расстроившегося из-за пустяка:
- Как глупо, как глупо так радоваться оттого, что похвалили твое искусство!
Феридэ вытирала слезы, но они все текли и текли. Вдруг она приглушенно вскрикнула, закрыла лицо и, плача, побежала в дом.
Через несколько дней под вечер Кямран и Азиз-бей возвращались с рынка. У ребятишек вошло в обычай, заметив их издали, выстраиваться у ворот в ожидании подарков - фруктов, конфет, шоколада.
Кямран одарял попрошаек, и вдруг кто-то бросил ему под ноги горсть мелких камней. Наделив последнего малыша, он оглянулся. Это была Чалыкушу. Она стояла чуть поодаль под большим каштаном и делала рукой какие-то знаки.
- Вам, должно быть, понятен смысл, Кямран-бей? Ведь существую еще и я...
Как всегда, собираясь пошутить или наказать кузена, Феридэ обращалась к нему на «вы».
- Выходит, вы раньше времени дали мне отставку, - с улыбкой продолжала она. - А где же моя доля? Думаете, ваши старые проделки забыты, эфендим? Или - плата за молчание, или - сегодня вечером за столом я оглашу историю, которая произошла у чинары.
Феридэ смеялась, показывая Кямрану кончик розового языка, как она делала десять лет тому назад у этих же ворот. Кямран достал из кармана пальто коробку.
- Разве я еще не рассчитался, Феридэ? - спросил он. - Вот так совпадение! Как раз сегодня я купил шоколадные конфеты с ромом. Хотел сам съесть тайком... Но если мне угрожают разоблачением, что поделаешь...
Лицо Феридэ озарилось детской радостью.
- Ах, как чудесно! - воскликнула она.
- Но с одним условием, Чалыкушу: я сам положу их тебе в рот.
- То есть как это?
- Очень просто. Как я хотел это сделать десять лет тому назад.
Кямран поднес конфету к губам Феридэ. Она на мгновение заколебалась, затем подалась вперед и взяла ее губами.
Съесть подобным же образом вторую конфету Чалыкушу отказалась, несмотря на настойчивые просьбы Кямрана.
- Дай сюда, - сказала она. - После ужина мы съедим ее вместе с Недждетом.
- Феридэ, давай пройдемся до той изгороди. Посмотрим на море. Оно такое прекрасное! Будем разговаривать и любоваться им.
- Хорошо. Только надо отнести домой коробку. Одну минуту.
Впервые Кямран осмелился дотронуться до Феридэ, он схватил ее за руку:
- Нет, Феридэ, я не верю. Скажешь: «Подожди минуту...» - и не придешь. А если придешь, то, кто знает, когда и как... Знаешь, я потерял уже к тебе доверие.
Феридэ ничего не ответила, лишь потупилась и медленно поплелась рядом с Кямраном.
В этот вечер Кямран был грустен, рассеян. Он уже не мог сдерживаться и все время жаловался, отрывисто, бессвязно.
На море уже опускались вечерние сумерки, вдали показалась стая птиц.
- Посмотри, Феридэ, - сказал Кямран, - скоро и ты улетишь, как они... Да?
Феридэ молчала.
- Скажи, неужели ты без сожаления расстанешься с тетушками, двоюродными братьями, сестрами, со своими друзьями, с этими местами, где проходило твое детство?
И опять она ничего не сказала.
- Неужели, если ты счастлива в своем доме и несешь счастье другим, тебе не будет больно за наше гнездо, которое осиротеет без тебя?
Феридэ не отвечала, даже не слушала. Она писала что-то огрызком карандаша на коробке, что-то зачеркивала...
- Не хочешь отвечать? - спросил Кямран.
В голосе его звучала обида. Чалыкушу задумчиво посмотрела на кузена.
- Прости, Кямран. Мысли мои блуждали далеко. Я прослушала, что ты сказал. Мне вспомнилась старинная песня, которую я некогда слышала, но потом забыла... Не знаю почему, именно сейчас я вспомнила ее. Вот слова, я записала, чтобы опять не забыть. Хочешь, прочти. Извини меня, я продрогла, пойду домой.
Кямран прочел четыре строчки, написанные неразборчивым почерком Феридэ:
Моя светлая любовь, не открывай мне уста, не надо!
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.
Жестокая, не перечь мне. В тебе лишь отрада.
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.