Глава 12
Между тем я не была такой уж прилежной и разумной ученицей. Вдобавок события последних месяцев совсем выбили меня из колеи. Отметки за первую четверть оказались очень плохие. Ясно было, что, если я не возьму себя в руки, не приложу усилий, мне придется остаться на второй год.
Вечером того дня, когда мы получили табели успеваемости, сестра Алекси отозвала меня в сторону и спросила:
- Ну, нравятся вам ваши отметки, Феридэ?
Я удрученно покачала головой.
- Отметки неважные.
- Не то что неважные, совсем никудышные... Не помню, чтобы вы еще когда-нибудь так отставали. Между тем я надеялась, что в этом году вы будете учиться совсем по-другому...
- Вы правы. Ведь по сравнению с прошлым годом я стала старше еще на один год...
- Разве только это?..
Удивительная вещь, сестра Алекси гладила меня по щеке и многозначительно улыбалась. Я растерялась и отвела взгляд в сторону.
Ах, эти сестры! Казалось, они не знают ни о чем на свете, а в действительности были в курсе всего, что происходит вокруг, им были известны даже самые пустяковые разговоры. От кого? Как они все узнавали? Этого я никогда не могла понять, хотя прожила среди них десять лет и не считалась такой уж глупой девочкой.
Когда я, пытаясь спасти свою честь, промямлила какую-то чепуху, сестра Алекси разоткровенничалась еще больше:
- Мне кажется, вы постесняетесь показать свой табель всем... А?.. - И вслед за этим еще один увесистый камень в мой огород: - Если вы не перейдете в следующий класс, то вам угрожает опасность задержаться в стенах пансиона еще на один долгий год...
Я поняла, что не спасусь от сестры Алекси, если сама не перейду в атаку.
Признав на помощь все свое нахальство, я спросила с ложным простодушием:
- Опасность?! Какая же опасность?
Но сестра Алекси и так позволила себе чрезмерную откровенность. Пойти дальше - означало быть фамильярной. Кокетливым жестом, признавая свое поражение, она ласково щелкнула меня по щеке и сказала:
- Уж это ты сама должна сообразить? - и пошла прочь.
В этом году моей Мишель уже не было в пансионе, не то она обязательно заставила бы меня разоткровенничаться и тем самым внесла бы еще большее смятение и растерянность в мою душу.
Год назад, когда я плела подружкам всякие небылицы, я чувствовала себя непринужденно и легко. А сейчас, очутившись на положении невесты, стала невероятной трусихой. От девочек, которые поздравляли меня, я старалась отделаться короткой сухой благодарностью, а тех, кто подлизывался ко мне, вообще не замечала. Только одна подружка, дочь доктора-армянина из Козъятагы, пользовалась моим расположением и доверием.
Свободные дни я проводила в пансионе и за три месяца всего лишь два или три раза ночевала дома. Это упрямство, причину которого я сама хорошо не понимала, страшно сердило тетушку Бесимэ и Неджмие. Кямран пребывал в полной растерянности и не знал, что и думать.
Первые месяцы он каждую неделю наведывался в пансион. Хотя сестры не осмеливались открыто возражать против этих визитов, однако в душе они считали подобные встречи жениха с невестой-школьницей неприличными и морщились, сообщая мне о том, что кузен ждет в прихожей.
Обычно я останавливалась на пороге, нарочно оставляя двери открытыми, и, сунув руки за кожаный поясок своего школьного платья, стоя разговаривала с Кямраном минут пять. Еще в самом начале кузен предложил мне завязать переписку. Но я отказалась, сославшись на обычай сестер давать подобную корреспонденцию на цензуру кому-нибудь, знающему турецкий язык, а затем уничтожать.
Как-то раз, в один из таких визитов, между нами произошел не совсем приятный разговор. Кямран рассердился, что я стою так далеко от него, и хотел насильно закрыть дверь. Но, когда он приблизился ко мне, я приготовилась выскочить из комнаты и тихо сказала:
- Прошу вас, Кямран... Вы должны знать, что за нами подсматривают столько глаз, сколько невидимых щелей в этих стенах.
Кямран вдруг остановился.
- Как же так, Феридэ? Ведь мы обручены...
Я пожала плечами.
- В том-то и дело. Это и мешает. Или вы хотите в один прекрасный день услышать такие слова: «Ваши визиты слишком участились... Простите, но вам надо вспомнить, что это пансион...»
Кямран стал бледным как стена. С тех пор он больше не появлялся в пансионе. Я обошлась с ним жестоко, но другого выхода у меня не было. Возвращаться в класс после свидания с Кямраном, видеть, как к тебе поворачиваются все головы, - было просто невыносимо.
О чем я хотела рассказать?.. Да. Однажды дочь вышеупомянутого доктора-армянина, вернувшись в пансион после воскресенья, сказала мне:
- Говорят, Кямран-бей едет в Европу. Это верно?
Я растерялась.
- Откуда ты узнала?
- Папа сказал, что твоего кузена вызвал дядя, который служит в Мадриде...
Самолюбие не позволило мне сознаться, что я ничего не знаю.
- Да... Есть такое предположение... - соврала я. - Маленькое путешествие.
- Совсем не маленькое. Ему предстоит работать секретарем посольства.
- Он там пробудет недолго...
На этом разговор окончился.
Отец моей подруги часто бывал у нас в доме и считался семейным врачом. Поэтому полученному известию следовало верить. Но почему же мне никто ничего об этом не говорил? Я подсчитала: вот уже двадцать дней, как ничего не было из дому.
В ту ночь я долго не могла заснуть. Мне было очень стыдно, что я без конца держала Кямрана в бессмысленном отдалении, но в то же время сердилась на него в душе за то, что он не сообщил мне о таком важном событии. Ведь в конце концов мы связаны друг с другом.
На следующий день был четверг. Погода стояла ясная. После обеда предполагалась прогулка. Я не могла найти себе места. Меня пугала мысль провести еще одну ночь наедине со своими мыслями. Я пошла к директрисе и попросила отпустить меня домой, сославшись на болезнь тетки. На мое счастье, одна из сестер ехала в тот день в Картал. Директриса согласилась, но с условием, что до станции Эренкей мы поедем вместе.
Когда с маленьким чемоданчиком в руках я добралась до нашего особняка, уже смеркалось. В воротах меня встретил старый дворовый пес, существо хитрое и льстивое. Ему было известно, что в моем чемоданчике всегда есть чем полакомиться. Он мешал мне идти, вертелся под ногами, пятился, вставал на задние лапы, норовя ткнуться мордой в грудь.
Из-за деревьев вышел Кямран и направился в нашу сторону. Увидев это, я присела на корточки и схватила пса за передние лапы, боясь, что он меня измажет.
Словно смеясь, пес открывал свою огромную пасть, высовывал язык. Я хватала его за нос. Словом, мы резвились и развлекались, как могли.
Когда Кямран был совсем рядом, я сказала, будто совершила открытие:
- Посмотрите, как он смеется! Что за огромная пасть! Разве он не похож на крокодила?
Кямран смотрел на меня, горько улыбаясь.
Я поднялась с земли, отряхнулась, вытерла руки платком и правую протянула кузену.
- Бонжур, Кямран. Как самочувствие тети? Я надеюсь, ничего серьезного...
Кямран удивился:
- Ты про маму? С ней все в порядке. Тебе сказали, что больна?
- Да, я услышала, что она заболела, и очень волновалась. Даже не дождалась воскресенья. И вот приехала.
- Кто же тебе такое сказал?
Придумывать новую ложь не было времени.
- Дочь доктора.
- Она?! Тебе?..
- Да, мы с ней говорили, и она сказала: «К вам вызывали папу... Наверно, твоя тетя заболела...»
Кямран недоумевал.
- Она, наверно, ошиблась. Доктор вообще не заезжал к нам в последние дни. Ни к маме, ни к кому-нибудь другому...
Не желая заострять внимание на этом деликатном вопросе, я сказала:
- Очень рада... А то я так беспокоилась! Наши, конечно, все дома?
Я подняла с земли свой чемоданчик и направилась уже к дому, но Кямран схватил меня за руку.
- Зачем так спешить, Феридэ? Можно подумать, ты убегаешь от меня.
- С чего вы это взяли? Просто мне боты жмут. Да и разве мы не вместе пойдем к дому?
- Да, но дома нам придется разговаривать при всех. А я хочу поговорить с тобой один на один.
Стараясь скрыть волнение, я сказала насмешливо:
- Воля ваша.
- Мерси. Тогда, если хочешь, не будем никому показываться и немного погуляем в саду.
Кямран крепко сжимал мои пальцы, словно боялся, что я убегу. В другой руке он держал мой чемоданчик. Мы пошли рядом, впервые с тех пор, как обручились.
Сердечко мое стучало, как у только что пойманной птицы. Но, мне кажется, если бы он даже не держал меня так крепко, я все равно не нашла бы в себе сил убежать.
Не обмолвившись ни словом, мы дошли до конца сада. Кямран был огорчен и расстроен больше, чем я могла предполагать. Не знаю, что произошло, что изменилось в наших отношениях за последние три месяца, но в эту минуту я чувствовала себя страшно виноватой за резкость, с которой относилась к нему в последнее время.
Вечер был прекрасный, тихий, даже не верилось, что это середина зимы. Голые верхушки окрестных гор горели ярким багрянцем. Не знаю, может, природа тоже была виновата в том, что я так легко признала в душе свою вину перед Кямраном.
Сейчас мне непременно нужно было сказать Кямрану что-нибудь такое, что бы его обрадовало. Но мне ничего не приходило в голову.
Наконец, когда нам уже не оставалось ничего другого, как повернуть назад, Кямран сказал:
- Может, посидим немного, Феридэ?
- Как хочешь, - ответила я.
Впервые после обручения я обращалась к нему на «ты».
Не заботясь о своих брюках, Кямран сел на большой камень. Я тотчас схватила его за руку и подняла.
- Ты ведь неженка. Не садись на голый камень. - И, стащив с себя синее пальто, я расстелила его на земле.
Кямран не верил своим глазам.
- Что ты делаешь, Феридэ?
- Мне кажется, охранять тебя от болезней - теперь моя обязанность.
А на этот раз, наверно, кузен не поверил уже своим ушам.
- Что я слышу, Феридэ? - воскликнул он. - И это ты говоришь мне? Ведь это самые ласковые слова, которые я услышал от тебя с тех пор, как мы обручены.
Я опустила голову и замолчала...
Кямран взял с камня мое пальто и, как бы лаская, трогал рукава, воротник, пуговицы.
- Я собирался сделать тебе выговор, Феридэ, но сейчас все забыл.
Не поднимая глаз, я ответила:
- Я же тебе ничего не сделала...
Кямран не решался подойти ко мне, боясь, что я снова стану дикой.
- Думаю, что сделала, Феридэ... Даже слишком много. Можно ли так избегать жениха? И я даже стал подозревать: уж не ошиблась ли Мюжгян?..
Я невольно улыбнулась. Кямран удивленно спросил, почему я смеюсь. Сначала я не хотела отвечать, но он настаивал.
- Если бы Мюжгян ошиблась, - сказала я, отводя глаза в сторону, - ничего бы не было.
- Что значит ничего? То есть ты не была бы моей невестой?
Я зажмурилась и дважды кивнула головой.
- Моя Феридэ!..
Этот голос, вернее восклицание, до сих пор звенит у меня в ушах... Я подняла голову и увидела в его широко раскрытых глазах две крупные слезы.
- В один миг ты сделала меня счастливым, таким счастливым, что, умирая, я вспомню эту минуту и снова заплачу. Не смотри на меня так. Ты еще ребенок. Тебе не понять... Ах, я все уже забыл!..
Кямран схватил меня за руки. Я не стала вырываться. Но слезы брызнули у меня из глаз. Я так рыдала, что он даже испугался.
Мы возвращались назад той же дорогой. Я без конца вздыхала, громко всхлипывала, и Кямран уже не смел дотрагиваться до меня. Но я понимала, что сердце его успокоилось, и мне было радостно.
У дома я сказала:
- Ты должен пойти первым. А я умоюсь у бассейна. Что скажут наши, если увидят меня с таким лицом?
Я спросила Кямрана, словно только что вспомнила:
- Ты, кажется, собираешься в Европу? Верно ли?
- Есть такое предположение, но, откровенно говоря, оно принадлежит не мне, а моему дяде, который служит в Мадриде. Откуда тебе известно?
После некоторого замешательства я пробормотала:
- От дочери доктора.
- Как много новостей передает тебе дочь доктора, Феридэ!
Я ничего не ответила.
Кямран пристально смотрел мне в лицо. Я покраснела и отвернулась.
- Ну, а болезнь мамы?.. Ты это придумала?
Я опять промолчала.
- Скажи правду, Феридэ, не поэтому ли ты прискакала?
Кямран приблизился, хотел погладить меня по голове, но испугался, что я снова стану строптивой и наши отношения испортятся. Я же, напротив, уже начала привыкать к нему.
- Верно ли мое предположение, Феридэ? - повторил Кямран свой вопрос.
Я почувствовала, что могу сделать его счастливым, и утвердительно кивнула головой.
- Как чудесно!.. Как со вчерашнего дня изменилась моя судьба!
Кямран оперся руками о спинку кресла, на котором я сидела, и склонился надо мной. В таком положении я оказалась окруженной со всех сторон. Ловкий прием!.. Он приблизился ко мне, не касаясь руками. Я забилась в кресло, свернувшись ежиком, прижималась к спинке, втягивала голову в плечи. В руках я тискала платок, не смея взглянуть в лицо Кямрана.
- Что же предлагает твой дядя?
- Немыслимое дело. Он хочет взять меня к себе секретарем посольства. По его мнению, мужчине быть без определенной профессии или должности - большой недостаток. Я, конечно, передаю его слова. Он говорит: «Может, и Феридэ обрадуется перспективе поехать в будущем в Европу в качестве супруги дипломата...»
После того как наша беседа приняла серьезный характер, Кямран снял осаду, выпрямился, и я тотчас вскочила с кресла.
Разговор продолжался.
- Почему ты считаешь это предложение немыслимым делом? - спросила я. - Разве поездка в Европу не доставит тебе удовольствия?
- В этом отношении я ничего не говорю. Но сейчас я уже не волен свободно распоряжаться собой. Все, что имеет отношение к моей жизни, мы должны обсуждать вместе. Разве не так?
- Тогда ты можешь ехать.
- Значит, ты согласна на мой отъезд из Стамбула?
- Раз для мужчины нужна какая-нибудь профессия...
- А ты поехала бы на моем месте?
- Наверно, поехала бы. И думаю, ты тоже должен так поступить.
Надо сказать, что эти слова говорили только мои губы. А про себя, в душе, я думала совсем по-другому. За мной нельзя было не признать права на такой ответ. Как иначе ответить человеку, который спрашивает: «Могу ли я оставить тебя и уехать?»
Кямрана огорчило, что я так легко согласилась на разлуку. Не глядя на меня, он сделал несколько шагов по комнате, затем обернулся и повторил:
- Значит, ты считаешь, мне надо принять дядино предложение?
- Да...
Кямран вздохнул.
- Тогда мы подумаем. У нас еще есть время для окончательного решения.
Сердце у меня дрогнуло. Разве это «мы подумаем» не означало, что вопрос уже решен?
Я заговорила серьезно, по-взрослому, как всегда требовали от меня:
- Не вижу в этом деле ничего заслуживающего долгих размышлений. Предложение твоего дяди поистине заманчиво. Непродолжительное путешествие - вещь неплохая.
- Ты думаешь, поездка продлится так недолго?
- Но долгой ее тоже нельзя назвать. Год, два, три, ну, четыре... Время пролетит - глазом не успеешь моргнуть. Конечно, ты иногда будешь приезжать...
Я так легко считала по пальцам: один, два, три, четыре...