- reflection.
#ангст #au #соулмейты #vsuga
Описание: Тэхён поселяется в зеркале Юнги в один из вечеров и не хочет уходить.
***
У Юнги бессонница уже в который день, месяц, год; чёртово столетие. И ощущение, будто спать никогда и не хотелось. У Юнги сто проблем на неделю и, кажется, горящая в венах кровь; голова, что ходит неваляшкой по кругу и не даёт нормально думать, потому что, кажется, больше и нечем. Юнги такой замученный-умученный; такой, что порой плакать хочется. Юнги — окровавленный снег и переплетение нитей паутины, что рвутся одна за другой.
Юнги не помнит или просто-напросто не хочет вспоминать, как Тэхён появляется в его жизни; как с удовольствием и глупой полуулыбкой наблюдает за каждым его действием из зеркал, отражения в стёклах и чистой новой посуде. Юнги и не понимает, как смиряется с парнем, живущем, кажется, в параллельном мире и наблюдающим, наверное, для «да просто так».
Тэхён не разговаривает и даже не улыбается как-то слишком искренне, на что Юнги совершенно не против, потому что: у него чёртова бессонница и желание беспросветно глушить вино, купленное на оставшиеся после обеда деньги.
Юнги не против такого сожителя: молчаливого, спокойного, кажется, лишь изредка появляющегося, чтобы мило улыбнуться уголками губ и кивнуть головой. Юнги не против, потому что так он хотя бы не сходит с ума; потому что дышать становится как-то легче; потому что надежда встретить своего соула появляется вновь.
Юнги всегда отличался от друзей надписями имён на запястьях или лопатках, никогда не знал имя своего соулмейта и, вообще-то, уже давно потерял хоть каплю оставшейся надежды, что ходила за ним по пятам и часто наступала на совсем новые кроссовки. Юнги уже не мечтал, бросая костлявые мечты куда подальше и затыкая собственный рой мыслей хотя бы чем-то; первым, что попадалось под руку.
Юнги учится жить с таким вот Тэхёном и рисовать стрелки уже как-то совсем уж наугад, потому что в зеркале лишь мальчик, что остаётся там картиной и последним аккордом; воспоминанием и тихой улыбкой; молчаливыми разговорами глазами и слушаньем радости от встречи. Тэхён остаётся здесь и пропитывается в стены, в мебель и в самого Юнги, просачиваясь, кажется, сквозь прокуренную кожу и проползая по холодным синим венам, где море плещется. Тэхён залетает сюда, словно подбитой болеющей птицей и остаётся лишь белым голубем, что забавно смотрит на Мина по утрам.
Тэхён всегда показывает на своё запястье, а затем на Юнги, где у Мина «1924 ― ∞». Тату, словно выбеленное на запястье давно потерявшемся белым карандашом; переплетено бесцветными нитями и зафиксировано корректором. И Юнги совершенно не хочет ничего понимать, потому что Тэхён должен быть лишь молчаливой красивой куклой в чужом отражение; потому что так считает (только) Юнги; потому что иначе быть просто-напросто не должно.
Они с Тэхёном, словно потерявшиеся пожелтевшие письма, где написанное не разобрать; словно уже давно спетые и забытые песни; словно остатки нерастворившегося кофе на дне бокала. Они с Тэхёном что-то непонятное и, безусловно, чертовски горькое: до искаженного лица, до сжатых пальцев; до невыносимости; до слёз, что стекают по впалым белым щекам и разъедают, словно солью, оставшееся. Чужие слёзы мешаются с дождём и водами океанов, чтобы забушевать вновь; чтобы поднять давно успокоившийся шторм и разбудить ветра, что будут трепать чужие черные волосы и впиваться, словно острыми ледяными иглами в красивое лицо. Слёзы мешаются с мечтами и навсегда утопают в кровавом снегу.
Юнги привязывается к своему Тэхёну слишком сильно, чтобы подумать, что в один из дней он придёт и не увидит знакомое любимое отражение; что будет спокойно чистить зубы, не видя чужую полуулыбку; что, наконец-то, нормально сможет нарисовать стрелки; что, доставая маленькое зеркало на работе, он больше никогда не сможет увидеть улыбающегося ему Тэхёна. Юнги просто-напросто теряется в мыслях, что проникают под вены и дырявят его насквозь.
Юнги называет его Тэхёном, и сам не знает, почему; наверное, просто, потому что иначе, кажется, и нельзя. Юнги присматривает ему вещи и думает о том, как хорошо было бы поболтать с ним. Думает так сильно, что в какой-то момент покупает клетчатые рубашки и приносит их домой; гладит со всей заботой и кладёт вместе со своей любовью, потому что Тэхён ― уже давно не чужой.
Юнги гладит чужое отражение и ощупывает зеркало пальцами, будто пытаясь почувствовать тепло лица напротив, что кажется так близко; Юнги разговаривает с ним по ночам, когда снимает линзы и умывается; Юнги улыбается ему каждое утро, делая укладку и просит прощения, когда нет сил сказать хоть что-то.
Юнги понимает, что сходит с ума, когда покупает зеленый чай для Тэхёна, когда делает печенья чисто для него, хотя и понимает, что всё это лишь какой-то бред, мешающийся в его голове алкогольным коктейлем. И Юнги готов поклясться, что эта тихая молчаливая улыбка ему становится дороже того самого «1924 ― ∞» и новой пары кед. Тэхён поселяется в серых лёгких Юнги и окрашивается в диахромные краски по собственной воле. Юнги впервые влюбляется. И даже не в человека, а в отражение напротив. Влюбляется так сильно, что хочется вопить, кричать, биться головой об стенку, кусать локти и просить лишь об одном: о том, что Тэхён когда-нибудь возьмёт его руку и слабо улыбнется; просто будет шептать его имя и смеяться куда-то в шею; просто сопеть рядом и спать на плече Юнги.
Юнги мечтает так сильно, что, в конце концов, окончательно сходит с ума; и, кажется, действительно ощущает Тэхёна в своих руках, обнимая за маленькие хрупкие плечи; вдыхает запах персиков от чужих волос и задыхается между обычными «тик-так»; влюбляется так сильно, что целует в один из дней; влюбляется так сильно, что забывает о своём «1924 ― ∞»; влюбляется.
Юнги мечтает так сильно, что забывает о собственной шизофрении, убегая в объятия к Тэхёну, который до сих пор умирает в двадцать четвёртом году; к Тэхёну, которого выдумывал он сам; Тэхёну, который действительно «1924 ― ∞».
Юнги снова прикрывает глаза и просит вколоть ему сегодня немного больше, потому что Тэхён перестаёт приходить; потому что Тэхён расплывается бесцветными нитями и не появляется больше ни в теплых объятиях, ни под мягким одеялом, ни в отражениях зеркал.
Юнги впивается в белые простыни и одеяла в цвет своих рук и лица; Юнги не хочет мириться с происходящим, потому что окончательно сходит с ума; он пьёт обезболивающие и сам вкалывает себе препараты; бредит лишь одним Тэхёном и рисует лезвиями на своём «1924 ― ∞», что болит и жжёт, словно те самые слёзы в уголках глаз, потому что Юнги не понимает, кажется, уже ничего.
Юнги в белой рубашке и полосатых штанах уже давно скрутился калачиком на холодной постели и ждёт лишь прихода очередной медсестры, что будет вкалывать его успокоительное и снотворное. Юнги вновь хватается за воздух, потому что больше не за что; вновь пьёт круглые огромные таблетки и, прикрывая глаза, обнимает Тэхёна и слабо улыбается, потому что «наконец-то».
А Тэхён всё смотрит на своё запястье с «2016 ― ∞» и умирает в двадцать четвёртом году от шизофрении, потому что в какой-то из вечеров в его зеркале появляется тот самый хмурый Мин Юнги...