Глава 23.
Субботний вечер в баре «Hollow Oak» был шумным, как обычно. Деревянные столы, тёмное пиво, стеклянные колбы на стойке, лёгкий рок в колонках и постоянный гул голосов. Здесь собирались выпускники университета, молодые преподаватели и те, кто просто не хотел проводить вечер дома в одиночестве.
Лукас сидел в углу, у привычного столика, в компании двух старых друзей:
Грейсон — преподаватель философии, чуть старше, с растрёпанными волосами и вечной иронией во взгляде,
и Майло — спортивный юрист, один из тех, кто зарабатывает хорошо и пьёт крепко, но при этом помнит все дни рождения с точностью до часа.
— Ты вообще помнишь, как отдыхать, Стерлинг? — спросил Майло, отпивая пиво. — Твои выходные звучат как сценарий к «Жизни замечательных людей». Работа, работа, работа, кофе, работа.
— Ещё дипломы студентов, не забывай, — добавил Грейсон с ухмылкой. — Особенно одна — как её… Рован?
Лукас бросил на него короткий взгляд, но не ответил сразу.
— Она хороша, — сказал он наконец. — Думает нестандартно. Сложная тема, сложная подача. Не зазубренная. Не в лоб.
Майло усмехнулся:
— Слушай, ты всегда говорил, что студенты не умеют мыслить. А теперь защищаешь. Интересно…
Лукас пожал плечами, будто хотел сбросить напряжение:
— Я не защищаю. Я просто… уважаю, когда человек ищет. А не повторяет шаблон.
— И всё? — хмыкнул Грейсон, сделав знак бармену. — Никакой романтики? Ни одного глубокого взгляда через стопку дел?
— Она моя студентка.
— А Элла больше не твоя невеста, — заметил Майло. — Мы в курсе. Ты просто молчал об этом неделю, но твои глаза громче любых пресс-релизов.
Лукас усмехнулся. Сухо.
— Мы расстались мирно. Это было необходимо. Дальше уже шло бы в ложь.
— И ты не жалеешь? — спросил Грейсон.
— Нет.
— Совсем? — уточнил Майло.
— Не жалею, что честно сказал. Жалею, что так долго молчал.
На мгновение стало тише. Даже в шумном баре — иногда возникает такая пауза, когда воздух как будто ловит чужую искренность и берёт её в ладони.
— Так что теперь? — спросил Грейсон. — Переосмыслишь свою жизнь? Станешь бардом? Или… вдруг наконец найдёшь кого-то, кто не будет ждать от тебя шаблона?
Лукас не ответил сразу. Он смотрел в бокал, как будто тёмная пена могла дать подсказку. Потом сказал:
— Я не ищу. Но если что-то стоит перед тобой — не обязательно нужно делать шаг назад.
— Ты сейчас сам понял, что сказал? — рассмеялся Майло. — Это почти поэтично. Кто ты и что сделал с нашим рациональным другом?
— Может, я просто перестал убегать, — ответил Лукас, спокойно. — Даже от себя.
Грейсон налил ещё:
— Ладно. За то, что ты всё-таки живой. И умеешь говорить без цитат из учебника.
— За это, — согласился Майло. — И за то, что у каждого в жизни должна быть хотя бы одна Ария. Даже если она — просто имя в списке студентов.
Лукас не возразил.
Он поднял бокал и впервые за долгую неделю улыбнулся по-настоящему.
— …Знаешь, что самое страшное? — сказал Майло, доедая последние картофельные шарики. — Ты можешь быть умным, взрослым, даже честным. Но если ты не даёшь себе права на спонтанность — ты не живёшь, ты просто регистрируешься в системе.
Лукас откинулся на спинку стула, поднял бровь:
— Спонтанность — это твоя попытка затащить меня на третий бокал?
— Нет. Это моя попытка вытащить тебя из твоего академического монастыря. Пошли в клуб. Музыка, люди, ритм. Мир, где ты не профессор, а просто мужчина. Ты, живой, с пульсом, если он у тебя ещё есть.
— О боже, — простонал Грейсон, — ты опять начнёшь свою теорию про «танец как метафору существования»?
— Твою мать, да! — воскликнул Майло. — Потому что пока мы тут чокаемся IPA, где-то за стеной живут другие люди. И, Лукас, поверь, тебе не помешает хотя бы раз в год быть одним из них.
— Мне тридцать один, — тихо вставил Лукас.
— Тем более. Последний шанс перед клубным пенсионным фондом.
Лукас замолчал. Он не был тем, кто танцует. Не был тем, кто врывается в ночь. Он — рациональный, собранный, сдержанный.
Но что-то в нём за эту неделю сдвинулось.
Может, после разговора с Эллой.
Может, после библиотеки.
А может, потому что он впервые устал от постоянного "я не должен".
Он посмотрел на своих друзей. На пиво. На пятна света на потолке. На пустую, но тёплую субботу.
— Где этот клуб?
— Вот это я понимаю, — сказал Майло, хлопнув ладонью по столу. — Пять минут — и ты в ритме.
— Ты хоть помнишь, как танцевать? — усмехнулся Грейсон.
— У меня есть теория, — сказал Лукас, вставая. — Танцевать умеет каждый. Нужно просто выключить голову.
— Святой профессор заговорил цитатами из меня, — простонал Грейсон. — Всё, точно конец света.
Они расплатились, вышли в прохладу вечера, в шум улиц, где машины светили фарами, где пахло уличной едой, дымом, пролитым пивом и чьими-то духами.
Где-то впереди уже гудел клуб. Музыка просачивалась на улицу, как пульс города.
Лукас посмотрел вперёд.
И — впервые за долгое время — не стал задавать себе ни одного вопроса.
Он просто пошёл.
---
Клуб был погружён в ритм. Свет скакал по стенам, как вспышки памяти. Тела двигались в полумраке — горячо, слаженно, почти как единый пульс. Музыка грохотала сквозь стены, пробираясь под кожу.
Лукас вошёл с друзьями, поначалу напряжённый, словно попал в чужую территорию. Он нечасто бывал в таких местах — в таких мирах. Слишком много звука, слишком мало смысла. Но именно этим они и были живыми.
— Пошли к бару, — крикнул Майло, уже растворяясь в толпе.
Грейсон шёл рядом, подыгрывая ритму пальцами на бедре.
Лукас отошёл на шаг назад, оглядывая зал. Он всегда замечал детали: кто с кем, как держит стакан, как смотрит, как уходит взгляд. И, как только его глаза привыкли к полутьме, он увидел её.
Ария.
Она смеялась, чуть раскачиваясь в танце, а рядом с ней — Кэрол, размахивающая руками под бит. Платье Арии мягко струилось, волосы блестели в свете стробоскопа, а в глазах — даже на расстоянии — читалась та лёгкость, которую он никогда не видел на занятиях. Не игривость. А… свобода. И усталость.
И то, как она взялась за голову, чуть споткнулась, как будто мир закружился быстрее, чем она успела — он понял.
Она выпила.
Может, не слишком много — но достаточно.
Она обернулась к Кэрол, что-то сказала и, сжав в руке клатч, двинулась к выходу.
Лукас не колебался.
— Я сейчас, — бросил он друзьям и пошёл за ней, лавируя сквозь толпу.
Улица встретила его прохладой. Она стояла у стены, опершись, как будто дышала рвано.
Сделала шаг, другой — в сторону дороги, к обочине. Он ускорился.
Она обернулась.
И врезалась прямо в него.
Лоб в грудь. Резко. Почти больно. Он автоматически придержал её за плечи.
Ария подняла голову.
Глаза немного затуманены. Щёки — румяные от холода и вина.
И взгляд — узнающий. Медленный. Как будто во сне.
— Ты…? — выдохнула она.
Он смотрел прямо в неё. Без вопросов. Без обвинений.
Он не ответил сразу. Только смотрел.
Ночь замерла вокруг них, как будто клуб остался на другом конце планеты.
Он был тёплый, уверенный. Она — дрожащая, открытая.
Слишком рано. Слишком близко. Слишком честно.
.