3
Прошла неделя, за которую мы с Яной сблизились. Поначалу это очень пугало, поскольку было слишком нехарактерно для меня. А потом я подумал о том, что нет никакой разницы, изменишь ты своим принципам или нет, если в конце мы все всё равно будем сожраны могильным червями и преданы тлению в земле.
Прозвучит банально, но Яна - не такая, как большинство. И сейчас я не идеализирую, правда. У нее довольно своебразные вкусы, понятия и юмор. Вот такие мы с ней, два изгоя маленького общества под названием "класс".
- Эй, эй, перестань!- я смеялся, как проклятый.
- Ну все, суждено тебе умереть!- пригрозила Яна, щекоча мне живот. Такое впечатление, что у нее в глазах встроенный визор и детектор уязвимых для щекотки частей моего бренного тощего тела.
Сейчас мы у Яны дома, лежим на диване и заливаемся от смеха.
Я не заметил, как во время нашего веселья рукав моей широченной толстовки задрался, обнажив шрамы. Яна заметила их, а я продолжал смеяться. Она затихла, теперь и я остановился и увидел, куда она смотрит.
Она прошептала:
- ...Расскажи, если можешь.
Я рассказал.
Первые шрамы на предплечье я оставил себе после того, как ушел отец. Тогда я слишком сильно винил себя в том, что он простой мудак. Это глупо, но мне было всего лишь 11.
Повторилось это тогда, когда я ответил своей пьяной матери. Тогда, когда она пыталась меня ударить, я заломал ей руки за спину. Мы стояли так минут пять, переводя дыхание. Мама высвободилась и ушла. Сначала из дома, а потом в запой. Я понял, что поступил отвратительно, и вновь взялся за лезвие. Мне было 14.
Сейчас мне 17, и каждую неделю на этом предплечье появляется новый десяток порезов.
Я ненавижу свое тело. Я ненавижу себя.
Минуту она лежала и молча смотрела на мои шрамы и свежие порезы.
- Ты не должен делать этого с собой. Никогда, слышишь? Ты прекрасен.
Потом она встала и побежала в свою комнату, закрылась и заплакала.
Обычно я не рассказывал ей ни о чем, я все время слушал.