Имя в завещании. Между мирами

Путь в тишине.

Суббота, 13:20.

Амелия покинула студию через черный ход, предназначенный для мусора. Она знала, что у главного входа дежурят люди Лайона, и хотя доверяла ему, его опека сейчас была бы тяжела, как доспехи, мешающие пробраться к правде. На два квартала ниже она поймала обычное желтое такси. Водитель, пожилой мужчина в кепке, даже не взглянул на нее, и Амелия была ему благодарна.

За окном проносился Нью-Йорк, живой и суетливый, не подозревая, что в нескольких милях отсюда, в каменном склепе, время замерло в ожидании хозяйки. В рюкзаке ощущалась приятная тяжесть: Она не берёт с собой ни соли, ни камер. Только рюкзак с фонарём, бутылкой воды и дневником Агаты. И маленькую изящную шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежит засушенный тёмный цветок – её подношение и пропуск.

Подношение и Решимость. Суббота, 16:00.

Такси остановилось у поворота к поместью, и дальше Амелия пошла пешком. Заросшая подъездная аллея была пустынна, гравий хрустел под ботинками, и этот звук странно резал тишину. Чем ближе к особняку, тем сильнее мир вокруг будто выцветал: осенние краски тускнели, ветер в деревьях становился тише. Особняк Ван Хорн внезапно вырос перед ней, пронзая туман острыми шпилями. Он не казался заброшенным, скорее, затаившимся.

Остановившись перед массивной дубовой дверью особняка Ван Хорн, она ощущает не страх, а необычное спокойствие. Это не визит к врагу – это как приглашение на переговоры, на которые нельзя опоздать.

Ключ по-прежнему скрипит в замке. Дверь поддаётся и раскрывается, впуская её в ледяной, застоявшийся воздух. Она входит и идёт через знакомый зал. Шаги звучат гулко, слишком отчётливо, будто дом пересчитывает их в гробовой тишине.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь пыльные витражи, рисуют на полу цветные пятна – красные, синие, янтарные. Но даже свет здесь не умеет согревать: холод держится в стенах и в дыхании, и кажется, что особняк встречает её не гостеприимством, а вниманием.

Библиотека была огромной. Резные галереи уходили в сумрак под высоким потолком, и пространство казалось бесконечным. Тысячи книг в тёмных кожаных переплётах стояли на полках, как кости древнего исполина, аккуратно сложенные в ожидании. Воздух был густым: пахло старой бумагой, воском и чем-то сладким, и тленным, оставлявшим призрачный привкус меди на языке.

Амелия шла между стеллажами медленно и осторожно, словно боялась разбудить то, что спало вместе с этими томами. Каждый её шаг поднимал тонкую пыль, которая плавала в луче фонаря, как золотистые насекомые. Свет выхватывал золочёные корешки и латинские заголовки книг по алхимии и средневековой медицине. Когда-то эти строки обещали исцеление, а теперь казались предупреждением.

Она искала подсказку. Не ответ – слишком рано. Но хотя бы направление, нить, за которую можно было потянуть, чтобы не заблудиться в этом лабиринте. И вдруг её взгляд упал на дубовый стол у камина. На столе не было пыли. Это выглядело настолько чужеродно, что по спине пробежал холодок: в доме, покрытом серым налётом времени, чистая поверхность казалась следом чьего-то недавнего присутствия. Словно кто-то только что встал из-за стола, уступив ей место.

На столе лежал раскрытый фолиант с пожелтевшими страницами и гравюрами. Его листы были прижаты, словно их только что читали и не успели закрыть. Название на титуле Амелия прочитала почти шёпотом, будто боялась, что звук станет официальным приглашением: «Трактат о некромантии и посмертных узлах» Альбуса Валориана. Фонарь дрогнул в её руке, когда она наклонилась ближе.

Открытая страница описывала ритуал, отмеченный жирной строкой, похожей на заголовок приговора: «Вечная Охрана». Текст был сух и педантичен, словно речь шла о механизме. Ритуал заточал дух умершего, одержимого ревностью или сильной страстью, и превращал его в стража рода или места. Для этого требовались два условия: «якорь» – предмет, связанный с умершим, и «сердцевина» – точка его силы, сердце территории, где он мог держать власть.

Амелия почувствовала, как холод от стола пробирается под кожу. Она уже собиралась перевернуть страницу, когда заметила неровную запись, сделанную рукой, куда более живой, чем печатные строки. Чернила местами впитались в бумагу, оставляя рваные раны. Три слова, разделённые тяжёлыми точками, прозвучали громче любого крика в мёртвой библиотечной тишине: «ЯНТАРЬ. СЕРДЦЕВИНА. КЛЮЧ».

Амелия невольно коснулась пальцами шеи, где под одеждой скрывался её подарок – украшение с крошечной каплей янтаря. В этот момент фонарь в её руке мигнул и погас. Тьма в библиотеке стала плотной, почти осязаемой. Амелия замерла, боясь дышать, и услышала, как за её спиной, в другом конце зала, медленно и тяжело скрипнула половица. Затем – звук переворачиваемой страницы, хотя она стояла неподвижно у стола.

Амелия замерла у входа в библиотеку. Только что она видела её – призрачный силуэт в глубине, между стеллажами. Мелькнул край бледно-голубого платья, и в тот же миг в сознании отпечатались слова, холодные, как зимний ветер: «Не берите с собой ничего, что вы любите».

Теперь она шагнула внутрь. Тишина здесь была почти осязаемой – словно тяжёлый бархат, натянутый между рядами книг. В полумраке, у потухшего камина, мерцала полупрозрачная фигура в кресле. Складки платья с кринолином дрожали, будто их касался невидимый сквозняк. Элоиза не смотрела на вошедшую – её взгляд был прикован к чёрному зеву камина, где давно не осталось ни тепла, ни света, лишь память о пламени.

Амелия сделала ещё шаг. Половица под ногой едва слышно вздохнула – и это был единственный звук, который, казалось, позволял себе дом.

– Агата... – осторожно произнесла она. – Что именно она нашла?

Имя сработало, как ключ к замку: Элоиза вздрогнула. На мгновение её силуэт стал чётче, словно в нём прибавилось чужой воли.

– Она была упряма, – тихо сказала Элоиза. – И слишком жива для этого места. Она не молилась, не умоляла... она искала правило, которое удерживает проклятие. Не легенду. Не слух. Схему.

Амелия вспомнила раскрытый фолиант на столе и короткую запись на полях: «ЯНТАРЬ. СЕРДЦЕВИНА. КЛЮЧ».

– В книге... – начала она и осеклась, будто боялась произнести лишнее. – Я видела слова. Янтарь. Сердцевина. Ключ.

Элоиза медленно повернула голову. Её лицо было бледным и прекрасным, словно вырезанным из фарфора, но в глазах не было жизни – только отражение боли, которая пережила десятки лет и не стала тише.

– Янтарь, – повторила она так, словно пробовала слово на вкус. – Да. Это якорь. Предмет, который удерживает его здесь так же крепко, как цепь удерживает зверя. Агата говорила: «Пока якорь цел, он бессмертен в стенах». Она искала его.

– Вы знаете, что это? – спросила Амелия.

– Я... – Элоиза опустила взгляд, и мерцание вокруг неё стало рваным, беспокойным. – Я помню янтарный блеск. Украшение. Тёплое, как мёд на солнце. Но в этом доме всё тёплое превращается в яд. Он дарил мне янтарь... а потом забрал обратно. Не руками. Ритуалом.

Она на секунду прикрыла глаза, словно пыталась удержать всплывающую память.

– Сердцевина, – продолжила Элоиза, – это не просто «место силы». Это точка, куда стянуты все узлы дома. Там он слышит каждую мысль, каждое движение. Там он ближе всего. Агата называла это «сердцем особняка». И она почти добралась до него.

– Почти? – Амелия почувствовала, как холод от пола поднимается выше, к коленям, к груди.

Элоиза кивнула – медленно, будто в её шее была невидимая петля.

– Её остановили. Не стены и не замки. Он. Альберт. Его ревность – это не чувство, это закон. Он не позволяет нам уйти и не позволяет никому нарушить порядок, который кормит его.

Амелия приблизилась к креслу, и вдруг стало заметно: вокруг Элоизы воздух дрожал, как над горячим камнем – только здесь дрожь была ледяной.

– Тогда «ключ» – это способ разорвать ритуал? – спросила она. – Или открыть сердцевину?

Элоиза задержала взгляд на её лице. Впервые – прямо. И в этом взгляде было предупреждение.

– Ключ – это не предмет, – сказала она. – Это действие. Точнее... выбор. Агата поняла: ритуал держится на трёх вещах: якорь, место, где он силён, и цена. Всегда есть цена. Даже если её скрыли в красивых словах.

– Какая цена? – голос Амелии стал тише.

Элоиза слегка улыбнулась, но улыбка вышла страшной – без радости, без света, как у человека, который давно перестал надеяться.

– Тот, кто ломает узел, становится его частью. На мгновение. На один вдох. Ровно настолько, чтобы успеть потянуть – и успеть не остаться.

Она подняла полупрозрачную руку и указала в сторону дальнего прохода между стеллажами, туда, где фонарь Амелии не доставал и где тьма была гуще, чем должна быть в обычной комнате.

– Агата нашла вход, – прошептала Элоиза. – За второй галереей. Есть лестница вниз, скрытая за фальшивой стеной с книгами о медицине. Там... старые помещения. Камень. Влага. И дверь, которая не должна существовать в доме такого рода.

Амелия проследила взглядом направление. В этой тьме действительно было что‑то неправильное – не отсутствие света, а присутствие чего‑то, что свет отталкивало.

– Почему вы говорите мне это? – спросила она. – Если вы – часть цепи... если ваши страдания кормят его...

Элоиза снова отвернулась к камину, словно силы смотреть прямо у неё уже не оставалось.

– Потому что боль тоже устаёт, – сказала она. – Потому что даже цепь ржавеет. И потому что Агата не успела... А её попытка оставила трещину. Теперь этот дом слышит не только его. Он слышит и шанс.

В библиотеке что‑то едва уловимо щёлкнуло – будто далеко‑далеко, в глубине стен, сомкнулся замок. Фонарь мигнул.

Элоиза замерла, прислушиваясь.

– Он знает, что кто‑то читает, – сказала она почти беззвучно. – Он всегда знает, когда к нему приближаются. И если вы пойдёте вниз... не берите с собой ничего, что вы любите. Он умеет находить слабое место.

Она подняла голову в последний раз; её силуэт начал расплываться, как дым, и голос стал тоньше, будто его уносило сквозняком.

– Янтарь спрятан не там, где его ищут. Он не в шкатулках и не в комнатах. Он ближе к нему. Ближе к сердцевине. И если вы увидите тёплый свет внизу... не верьте ему. В этом доме тёплое – это приманка.

Фигура Элоизы дрогнула, оставив кресло пустым. Только на его подлокотнике, где секунду назад лежала её рука, осталась полоска инея, быстро тающая в воздухе.

Амелия стояла в библиотеке одна. Между стеллажами, в направлении, куда указала Элоиза, тьма казалась глубже – и словно ждала, когда к ней сделают первый шаг.

– Что она нашла? – спросила Амелия, чувствуя, как сердце яростно бьётся о рёбра, будто пытается вырваться наружу.

Элоиза подняла голову; в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на отголосок надежды – и от этого стало ещё страшнее, потому что надежда в этом доме всегда имела цену.

– Она поняла, – сказала Элоиза. – Чтобы разорвать круг, нужно уничтожить «якорь» Альберта и «сердцевину» – место, где был проведён ритуал. «Янтарь» – это его тело. Оно не на кладбище. Оно в склепе под домом.

Амелия невольно перевела взгляд на пол, словно могла увидеть под паркетом камень и землю, услышать сырость подвала и глухую тишину, в которой десятилетиями лежит то, что не должно было сохраняться.

– А «сердцевина»? – выдавила она.

Элоиза повернула лицо к библиотеке – не к столу и не к камину, а к самой комнате, как будто та была живым существом, которое слушает.

– Библиотека, – произнесла она. – Здесь старый Ван Хорн заключил сделку с чернокнижником. Здесь дом стал узлом. Здесь он стал ловушкой.

Амелия подошла к столу и коснулась страницы трактата. Бумага оказалась неожиданно сухой и тёплой, будто её только что держали в руках – и это несоответствие ударило сильнее холода. Чернила на полях темнели, как засохшая кровь.

– Тогда что такое «Ключ»? – спросила Амелия, почти шёпотом, будто боялась, что слово само по себе что-то откроет.

Элоиза не ответила сразу. Её силуэт дрогнул, на миг сделался резче, словно из глубины дома к ней протянулись невидимые нити и потянули назад.

– Наследница, – наконец прошептала она. – Последняя в роду. С нашей кровью.

Амелия застыла. Воздух вокруг будто стал плотнее, вдавил плечи вниз, заставил сглотнуть.

– Ты – ключ, Амелия, – продолжила Элоиза, и каждое слово звучало так, будто вырывалось через сопротивление. – Твоё согласие принять наследство... твоё добровольное вступление в эту энергию... это последний компонент. Он сделает Альберта окончательно реальным.

Амелия почувствовала, как по позвоночнику медленно поднимается ледяная волна, и от неё немеют пальцы.

– Он сможет покинуть дом, – сказала Элоиза. – Вселиться в кого-то. Стать снова живым... в чужой плоти. Этого он жаждет.

Тишина после этих слов не принесла облегчения. Наоборот – она стала доказательством: дом услышал признание и запомнил.

Амелия медленно убрала руку со страницы, словно боялась обжечься, и в этом простом движении было больше сопротивления, чем в крике. Теперь смысл отказа стал кристально ясным: не подписав бумаги, она не просто упрямилась – она совершила первое настоящее действие против него. Первую настоящую победу.

Воздух в библиотеке внезапно тяжелеет и становится плотным, как металл. Звук будто глохнет – даже собственное дыхание Амелии теряет привычную ясность. По полкам проходит дрожь: корешки книг мелко вибрируют, как если бы их трясло от внутреннего напряжения дома.

Тень Элоизы дёргается, расплывается, теряя очертания. Её лицо успевает исказиться предупреждением – и она исчезает, растворяясь в тихом, обрывающемся крике:

– ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ...

Следом раздаётся голос Альберта – не из одной точки, а отовсюду сразу: из стен, из пола, из воздуха между страницами и пылью. Он ложится на помещение, как тяжёлый колокол.

Люстра вспыхивает. Свечи загораются зеленоватым, больным пламенем, от которого тени становятся неестественно резкими. В ту же секунду книги срываются с полок – одна за другой, целыми рядами – и с грохотом падают на пол, ударяясь об паркет и друг об друга, словно кто-то швыряет их в ярости.

Амелия пытается отступить, но невидимая сила сжимает ей горло. Это ощущение не похоже на руки – холодное, безжалостное, чужое давление, от которого в глазах темнеет. Её ноги отрываются от ковра. Тело подхватывает воздух, и она беспомощно болтается, судорожно хватая ртом пустоту.

Голос становится ближе и одновременно шире, заполняя грудь и виски:

– ТЫ МОЙ КЛЮЧ... МОЯ ПЛОТЬ...

Амелия дёргается, пытаясь вдохнуть, пальцы бессильно скребут по воздуху у шеи. В сознание, сквозь паническую пелену, врывается мысль – шкатулка. Рюкзак. Подношение.

Она тянет руку вниз, почти на ощупь. Пальцы цепляются за ткань, находят жёсткие углы, вырывают шкатулку наружу. Силы мало; движения рваные, как у утопающего. Не раскрывая крышку, она из последних сил швыряет её в сторону камина.

Хрип вырывается сам собой, вместе с отчаянием:

– ПОДНОШЕНИЕ!.. ВЗЯЛА... ВОТ!

Шкатулка ударяется о решётку камина и распахивается. На камень падает тёмный цветок – почти неестественный в своей матовой черноте, как высохшая ночь.

И всё обрывается.

Давление исчезает так же мгновенно, как возникло. Амелия падает на ковёр, тяжело ударяясь боком, и жадно втягивает воздух, как будто впервые в жизни. Зеленоватое пламя на люстре гаснет, возвращаясь к обычному, дрожащему свету. Книги перестают двигаться. Дом, только что взбесившийся, замирает.

В библиотеке воцаряется тишина – слишком аккуратная, слишком выверенная, и её нарушает лишь хриплое, рваное дыхание Амелии.

На каменном полу, рядом с тёмным цветком, лежит небольшой ключ – потемневший от времени, с узором, едва различимым под налётом. Амелия уверена: секунду назад его там не было.

Амелия медленно подняла ключ. Он был холодным и тяжёлым, как кусок промёрзшего железа, и неприятно тянул ладонь вниз. На потемневшем металле проступала гравировка: герб Ван Хорнов – орёл, сжимающий в когтях змею. Знакомый рисунок, который она видела на старых печатях и выцветших портретах, здесь казался не символом рода, а клеймом.

Пальцы сомкнулись крепче, и от этого движения ключ словно «ожил» – не теплом, не вибрацией, а ощущением чужого присутствия, которое не любило, когда его держат.

Рядом с камином, на границе света и тени, вновь проявилась Элоиза. Полупрозрачная, размытая, будто её удерживали в мире живых лишь усилием воли. Глаза казались глубже, чем должны быть у призрака, и в них стояла усталость, которую невозможно сыграть.

Её голос был едва слышен – как шёпот в старой вентиляции, как шелест страниц в закрытой комнате:

– Ключ от склепа принял твоё подношение... но ненадолго. Теперь он знает, что ты против него. Он сделает всё, чтобы сломать тебя. Заставить стать его «Ключом» добровольно. От безысходности.

Амелия не сразу ответила. Она просто стояла, пытаясь восстановить дыхание, и чувствовала, как после пережитого удушья каждый вдох больно цепляет горло. Ключ в кулаке был реальным – доказательством, что всё это не сон и не приступ паники. И одновременно – предупреждением.

План становился простым до жестокости: найти фамильный склеп и уничтожить «якорь» – тело Альберта. Разорвать то, чем он прикован к дому и к ним. Но «как» было пропастью.

Сжечь? Если огонь вообще возьмёт то, что так долго сохранялось. Осквернить? Разрушить кости, смешать прах, лишить его формы – лишить опоры. И что тогда? Освободятся ли женщины Ван Хорнов – Элоиза и остальные – или исчезнут окончательно, как дым? Амелия не знала, и незнание было ценой каждого следующего шага.

Она подняла взгляд на Элоизу, но та уже теряла очертания, будто говорить о склепе – значит приближать то, чего они боялись больше всего. В этом исчезновении было не бегство, а ограничение: что-то не позволяло ей оставаться рядом долго, особенно когда ключ у Амелии.

Амелия вышла из библиотеки, затем из дома – будто вырывалась из горла, которое снова могло сомкнуться в любой момент. Дверь особняка закрылась за её спиной слишком ровно, без обычного скрипа, словно дом сам контролировал свой звук.

Сумерки лежали на Хребте Скорби плотным, влажным слоем. Туман стелился по низинам, затягивал дорожку к воротам. Ветки деревьев чернели против неба, похожие на крючья.

Ключ перекочевал в карман пальто, но Амелия всё равно ощущала его вес – не физический, а смысловой. Ключ к склепу. К самой большой тайне семьи. К месту, где заканчиваются легенды и начинается то, что можно потрогать руками.

И странное чувство – непривычное, почти пугающее – поднималось в груди. Не страх. Решимость.

Она понимала: в одиночку это не сделать. Проникнуть в фамильный склеп, совершить то, что юридически и морально будет выглядеть как кощунство и вандализм, – слишком опасно. Не из-за полиции. Из-за дома. Из-за Альберта. Из-за того, что ключ уже «знает» и будет сопротивляться.

Ей нужны были союзники.

Но кому можно доверить такую тайну, чтобы она не стала оружием против неё?

Мысль о Лайоне Старке пришла почти сразу – как решение, которое не нравится, но кажется единственно возможным. Его сила, ресурсы и железная воля – сочетание, способное открыть любые двери, даже те, что не должны открываться. Он не испугается.

Вот только в этом и была опасность.

Амелия остановилась на дорожке, вдохнула холодный воздух и сжала ключ в кармане, словно проверяя, не исчез ли он.

Лайон мог стать её щитом. А мог – новым Альбертом в её жизни, только живым, ещё более свободным в своих методах и ещё более уверенным, что цель оправдывает средства.

И всё же выбор начинал складываться.

Ключ у неё. Знание у неё. Время – против неё.

Путь в тишине

Амелия почти бежала по заросшей аллее, пока шпили особняка Ван Хорн не скрылись за пеленой тумана. Только когда гравий под ногами сменился разбитым асфальтом старой дороги, она остановилась и достала телефон. Дрожащими пальцами она открыла приложение такси.

«Слишком далеко от города. Водителей рядом нет», – издевательски мигал экран.

Амелия сжала кулак в кармане, чувствуя, как грани холодного ключа впиваются в ладонь. Дом не хотел её отпускать. Он высасывал сигналы, глушил связь, тянул время. Она сделала ещё несколько сотен шагов к шоссе, пока наконец на экране не появилось заветное: «Водитель найден».

Когда через четверть часа на горизонте показались тусклые фары старой «Тойоты», Амелия почувствовала почти физическое облегчение. Она села на заднее сиденье, пахнущее дешевым освежителем и табаком. Этот земной, бытовой запах сейчас казался лучшим парфюмом в мире – запахом реальности, в которой нет призраков.

– В Бруклин, пожалуйста, – выдохнула она, откидываясь на подголовник.

Водитель что-то пробурчал, включая радио. За окном замелькали огни пригорода, постепенно превращаясь в сияющую артерию Нью-Йорка. Город жил своей жизнью: люди спешили на свидания, пили латте, спорили – и никто из них не знал, что в кармане у бледной девушки в такси лежит пропуск в фамильный склеп.

Амелия смотрела в окно на огни мегаполиса, пытаясь унять дрожь. Лайон был уверен, что она спит за закрытой дверью своей студии под охраной его людей. Он доверился её «я справлюсь сама», не подозревая, что её «сама» завело её в эпицентр шторма. Она быстро стерла пыль с рукава своего пальто и поправила волосы.

На шее горели следы от невидимых пальцев Альберта. Амелия подняла воротник, пряча синяки. Защита Лаойна была слишком похожа на клетку, а ей нужно было пространство, чтобы осмыслить слова Элоизы. Если он узнает о вылазке, он запрёт её в своём пентхаусе «для её же блага», и тогда она окончательно потеряет контроль над игрой.

Путь домой: Решение

Такси плавно остановилось за углом от её дома. Амелия вышла, чувствуя, как тяжесть ключа в кармане тянет её к земле. Она посмотрела на черный джип охраны Лайона и поняла: лгать ему сейчас – значит проиграть. Он – единственный, кто не боится тьмы так же, как она.

Она не зашла в подъезд. Вместо этого Амелия достала телефон и набрала его номер.

– Лайон, – её голос дрожал, но не от холода. – Я соврала тебе. Я была в особняке. Я только что оттуда.

На том конце воцарилась гробовая тишина, от которой стало холоднее, чем в библиотеке.

– Где ты сейчас? – его голос был тихим, и это было страшнее любого крика. В этом шепоте звенела ярость человека, чей контроль был нарушен, и страх того, кто едва не потерял нечто ценное.

– У своего дома.

– Стой на месте. Мои люди тебя не выпустят. Я буду через пять минут.

Когда через пять минут его машина с визгом шин затормозила рядом, Лайон выскочил из неё. Он подошел к ней вплотную, его глаза полыхали гневом. Он схватил её за плечи, почти встряхивая.

– Ты хоть понимаешь, что ты сделала?! – прорычал он. – Ты пошла туда одна после того, что слышала ночью? Ты могла не вернуться!

Амелия не отвела взгляда. Она медленно достала из кармана почерневший ключ и подняла его перед его лицом.

– Я вернулась с этим. И теперь мне нужно, чтобы ты выслушал меня не как опекун, а как союзник. Едем к тебе.

Лайон замер, глядя на потемневший металл ключа, а затем его взгляд переместился на её шею, где под воротником угадывались багровые тени. Вся его ярость в секунду сменилась чем-то другим – глубоким, болезненным надломом.

Он резко притянул её к себе, лишая возможности отстраниться. Это не было собственническим жестом – он обнял её так, словно пытался закрыть собой от всего мира, вжимая в свою грудь. Его пальцы зарылись в её волосы, а дыхание, прерывистое и горячее, коснулось её виска.

– Зачем ты поехала туда одна, Амелия? – прошептал он, и в этом шепоте было больше отчаяния, чем он когда-либо позволял себе показать. – Зачем ты так рискуешь? Я же просил... я обещал, что буду рядом. Ты могла там остаться, и я бы даже не узнал, где тебя искать.

Амелия почувствовала, как его сердце колотится под дорогой тканью пальто – так же неистово, как и её собственное. В этом объятии не было условий или сделок, только чистый, первобытный страх потерять её.

– Я должна была убедиться, Лайон, – тихо ответила она, утыкаясь носом в его плечо. – Должна была знать, что я не схожу с ума.

Он отстранился лишь на мгновение, чтобы взять её лицо в ладони. Его большие пальцы осторожно погладили её скулы, а взгляд стал до боли нежным.

– Никогда больше, – твердо произнес он. – Мы едем ко мне. Ты всё расскажешь, а потом я сделаю так, чтобы этот кошмар больше не касался тебя без моего разрешения.

Он помог ей сесть в машину, и на этот раз не сел на соседнее сиденье, а продолжал держать её за руку всю дорогу до лофта, словно боясь, что, если он отпустит, она снова исчезнет в тумане Хребта Скорби.

В машине по дороге в лофт царило тяжелое молчание. Лайон сидел рядом, и Амелия чувствовала, как от него буквально исходят волны подавленного гнева. Как только за ними закрылась массивная дверь его пентхауса, он резко обернулся к ней.

– Теперь показывай, – его голос был сухим и требовательным.

Амелия медленно, дрожащими пальцами, расстегнула верхние пуговицы своего пальто и стянула воротник свитера. В ярком, беспощадном свете лофта багровые пятна на её бледной шее выглядели ужасающе – отчетливые следы длинных, неестественно тонких пальцев.

Лайон издал звук, похожий на приглушенный рык. Он сделал шаг к ней, его руки потянулись к её горлу, но он замер в сантиметре, боясь причинить ей еще большую боль. Его пальцы дрожали.

– Он коснулся тебя... – Лайон почти прошептал это, и в его глазах отразилась такая первобытная ярость, что Амелии на миг стало страшно уже за него. – Эта тварь смела коснуться тебя.

Он осторожно, едва ощутимо, провел кончиками пальцев по краю синяка. Прикосновение было невероятно нежным, контрастируя с его жестким лицом.

– Зачем ты поехала туда одна, Амелия? – спросил он снова, но теперь в его голосе не было упрека, только глухая, невыносимая боль. – Ты хоть понимаешь, что, если бы он сжал чуть сильнее... я бы ворвался в этот дом и нашел там только твое тело?

Он притянул её к себе, утыкаясь лицом в её волосы, и Амелия почувствовала, как сильно напряжено его тело.

– Я не прощу себе этого, – глухо добавил он. – Больше никогда. Ты под моей защитой, хочешь ты того или нет.