Дневники Ит

Несколько минут обоюдного молчания и Отец, тихо гудя сервоприводами киборгизированной руки, поднял валявшийся стул и нервно зачесал назад седую гриву волос. Чем больше длилось молчание, тем быстрее с лица человека сходило выражение злой уверенности.

– Зачем? – спросил, наконец, я, присев на табуретку и опустил взгляд. Положение «стоя» было слишком напряжённым, для этой ситуации и программа психолога советовала изменить его, если я хотел переговоров и информации, а не споров и бессмысленной ругани.

– Что «зачем»?

– Зачем вы притворились таким циничным и жестоким? Я же знаю, что вы не такой, Отец.

Он открыл рот... и закрыл его. Отлично.

– Ты... не сердишься? – в его голосе проступило лёгкое удивление.

– Почему я должен сердиться? Вы хотели оградить меня от необдуманных действий Базиля и, наверное, поговорить наедине. Он мешал, и вы вынудили его уйти.

– Я... Так и было. Считаешь, я был излишне жесток?

– Вы были эффективны в своих действиях.

Отец считает меня роботом, всего лишь рациональной машиной? Ну-ну. Зачем же его разочаровывать?

– В мотивах человеческих поступков я разбираюсь плохо, но что с того? Если вы посчитаете целесообразным, то сами посвятите меня в эти мотивы. А если нет, то зачем тратить время на их обсуждение?

Отец с подозрением прищурился, глянув на меня, и задумчиво потёр нижнюю губу.

– И что, ты даже не спросишь меня, какую информацию об андроидах я имел в виду, вызывая тебя?

– Полагаю, если бы вы хотели скрыть её от меня, то не упоминали бы вовсе, – я поднял голову, встретив его взгляд. – И ещё, помню, вы говорили, что будь с нами и другие андроиды, вы бы могли быстрее воссоздать проект «Ева». Найти противоядие вирусу Зэро и восстановить способность людей размножаться. Так что, рассуждая логически, присутствие других андроидов и их помощь были бы вам выгодны.

– Н-н... Не совсем. Задача проекта «Ева» была совершенно не в этом...

– Отец? Что вы имеете в виду? Как – не в этом?

– Помнишь, я говорил, что вирус Зэро был запущен и спланирован Ангелиной? – Отец нервно ходил по лаборатории, теребя подбородок. Про стычку с Базилем и моё, практически под шантажом, возвращение с вертолёта он, кажется, уже и забыл. – Так вот... Надстройка Зэро в человеческом генотипе была только первой частью плана. Второй – был проект «Ева».

– И в чём же он заключался? – мне действительно было интересно, что могло перевесить в его сознании базовый инстинкт заботы и любви к потомству, то есть, к Базилю и другим клонам. Почему Отец относился к ним так... потребительски?

Под его пристальным взглядом я оторвался от разглядывания места, которого последним касалась рука Базиля: вываливаясь из лаборатории, Баз едва успел схватиться за стену, когда пошатнулся и чуть не расшиб голову.

– Ангелина нашла способ, смешав клетки моего генотипа с редкой мутацией, свои, и какого-то животного, справиться с проблемой теломеров. Они больше не укорачивались. Ты представляешь, что это значит, Итон? Это... Это бессмертие!

– Что? – он серьёзно в это верит? – Это невозможно для биологической системы, Отец. Даже квазиживые искусственные органы андроидов не могут в полной мере считаться бессмертными, они, как и всё, подчиняются законам физики и имеют ограниченный ресурс существования. Хотя полноценные долгосрочные исследования провести и не успели. Вы ошиблись, Отец. Вы и Ангелина где-то допустили ошибку.

Стоя́щий передо мной старый киборг захохотал, блестя глазами в радостном оживлении и всплеснул руками, жест «что есть – то есть».

– Этого не может быть... – прошептал я. – Если ошибки нет, то... Перенаселение... Коллапс ресурсов... Политика, экономика, войны для сокращения численности... Колонизация планет опоздала... Где ваши расчёты?!

Отец продолжал хихикать.

– Подождите... Вы хотите сказать, что вирус Зэро?..

– И никаких войн! Никакой смерти от голода. Никакого убийства экологии планеты в попытках прокормить социальную раковую опухоль под названием «человечество». Это был гуманный подарок людям от моей Энджи! И никакой дискриминации, заметь, бессмертие – для всех! Для всех, кто останется. Это стало бы началом новой расы. Нового человечества!

– Так значит, – тихо сказал я, – если допустить, что всё это правда, то... вся работа, которую мы двадцать пять лет делали... Поиски антивируса, клонирование, жёсткое выдаивание клонов... Это было обманом? Притворством? Всё это не имело смысла?!

– Имело, как всякие полумеры. И этот смысл – время. На восстановление проекта «Ева».

Отец заложил руки за спину и перекатился с пяток на носки. Этот, такой детский и человеческий жест, исполненный под скрипение сервоприводов, пронзил меня мучительным диссонансом. Я провёл по лицу ладонью, стирая растерянность и потрясение. Тоже человеческий жест. Сколько десятилетий, денежных и человеческих ресурсов, невосполнимых и несостоявшихся жизней было пущено по ветру? Получается, проблему воспроизведения – настоящего, а не того, что с таким трудом и жертвами поддерживала сейчас система Репро-Центров – никто и не начинал решать? Ещё даже не начинал?!

– Где расчёты? Генотип какого животного был добавлен? Почему упоминая проект «Ева» всегда добавляют «катастрофа»? Вам... удалось?.. Или это были только теоретические выкладки? В чём именно заключалась задача проекта?

– Узнаю́ своего Итона, – усмехнулся Отец. – Теперь узнаю́. Теперь ты понимаешь, как меня коробила каждая минута, бессмысленно проведённая тобой с моим клоном?

– Теперь понимаю, – кивнул я, стиснув зубы.

– Собственно, проект назывался «ЭВО» – Эволюция. Но, поскольку первоочередной задачей было получить первую самку нового вида, прародительницу нового человечества, то название плавно перетекло в «Еву». Библейские аллюзии, сам понимаешь. Любим мы, люди, символизм. Особенность мышления.

– Так вам удалось?..

– М-м... Да. Можно сказать и так. Первый образец мы почти получили...

– Все материалы по проекту «Ева», информация, расчёты, клеточные культуры, всё хранилось в отдельном подземном комплексе Бункера... – начал Отец.

– У инквизиторов Комплекс до сих пор проходит по документам как «Бункер»... Это с тех пор?

– Забавно. Да, не исключено. Так вот, когда я немного восстановился после анабиоза, Изабель привела меня в Бункер. Вход был настроен на мою биометрию: отпечатки обеих рук, ДНК, сканирование сетчатки, голос... Тогда мне ничего не показалось странным и не смутило, подумаешь, многоуровневая защита! Но теперь, после всего, я думаю, а что было бы, не будь на дверях параметра голоса? Руки можно отделить от тела, кровь взять не проблема, даже у анабиозного трупа, глаз можно вырезать, но записей моего голоса не существовало. Или Изабель не смогла их найти. Но это так, размышления... Как бы то ни было, меня разбудили и мы попали в лабораторию Бункера. Кстати, потом я посчитал: примерно в то время в сети Репро-Центров подходили к концу запасы моей спермы, которые им предоставила для модификации Ангелина.

– Так вы встретились с ней? Она была жива? Вы её видели?

– Как раз перехожу к этому. Да, Ит, я увидел её, когда попал в Бункер, но, нет, она не была жива.

Отец остановился, глядя затуманенным взором в пространство.

– Она работала до последнего, одна, и всё приготовила для начала эксперимента и расписала порядок действий, а потом, видимо, почувствовав приближение конца, запустила вторую камеру анабиоза, собранную по примеру моей, и легла в ней. И ещё была записка, с просьбой разбудить её, когда наша дочь появится на свет. Увидеть её было величайшей мечтой Энджи...

– Которая не осуществилась, как я понимаю? – тихо спросил я.

– Нет... Камеру собирал не я, и она не сработала как надо. То есть, заморозить она заморозила, но... В какой-то момент был перебой напряжения и она просто отключилась. Тело Энджи было безнадёжно утрачено и восстановлению не подлежало.

– Мне жаль, – снова сказал я.

– Мне тоже, – вздохнул Отец. – Всё что осталось – это несколько фотографий разных лет, уже после меня, записи, относящиеся к проекту и подготовленный образец из её яйцеклетки, в которую был добавлен ген животного происхождения. Согласно записям, нам оставалось только внедрить в эту заготовку мой сперматозоид и следить за развитием. Сама Ангелина этого сделать не могла, во-первых, уже чувствовала себя плохо и предвидела, что может умереть раньше, чем закончит проект. Не могла позволить себе такой риск. А во-вторых, она писала, что суррогатная мать может не справиться из-за несовместимости белковых структур и желательно поместить образец нового организма в среду «искусственной матки» и выращивать его полностью там. Проблема была в том, что такого прибора не существовало, но она надеялась, что я, изобрётший «камеру искусственной смерти», изобрету и «камеру искусственной жизни». И я изобрёл. Генетик из меня ниже среднего, но как инженер – я был лучшим на этой планете!

Мы помолчали.

Я охотно верил, что он был гениальным инженером, этому было множество подтверждений. Мне было непонятно другое – почему этот умный и талантливый человек отказывал в уме своим молодым копиям, многократно повторяя Базилю, что он никто, глупец, дурачина, эмоциональное мясо, глупый мальчишка, ходячий о́рган для производства спермы, что от его решений и действий ничего не зависит? Что это было, зависть? К чему? Соперничество? В чём? От Базиля я ничего подобного в отношении Отца никогда не слышал, правда, он был свято уверен в великой миссии по спасению человечества, выпавшей его прародителю... Как он будет разочарован! И как мне ему об этом сказать?

– Так что же пошло не так с этим планом? – вернулся я к разговору. – Ведь с техническим аспектом всё получилось?

– Да-а... С техническим аспектом – да. А подвёл, как всегда, человеческий фактор. Ис-с-сабель... Прокля́тые эмоциональные женщины... – Отец сжал руки так, что на левой побелели костяшки, а на правой скрежетнули железные пальцы. – Она помогала мне во всём, из соображений секретности и безопасности мы решили не посвящать в это посторонних. Я верил ей. Она была всецело моей, что в постели, что в лаборатории, я и представить не мог, что Изабель может пойти против меня... Да что против меня – против такого будущего для нашего вида! – он метался по лаборатории, размахивал руками и пожимал живым, человеческим плечом. Даже спустя столько лет его трясло от негодования.

– Первый звоночек прозвенел в тот день, когда Изабель сидела и рассматривала наше сокровище. Я записывал показания, всё шло просто отлично, положила кулак на кулак, и поставив поверх них голову, и разглядывала всплывающий и опускающийся в синеватом растворе эмбрион. Вернее, будущую маленькую самку. Смотрела и вдруг задумчиво, так, спросила, каким образом одна-единственная девочка сможет способствовать воспроизведению популяции целой планеты. Я ответил, что есть множество вариантов. Во-первых, когда она вырастет до репродуктивного возраста, то будет просто производить потомство, а поскольку, если всё правильно рассчитано генетически, жизнь её неограничена, продолжаться это может бесконечно долго. Помню, в этот момент Изабель села прямо.

Я приподнял брови, глядя на Отца.

– Во-вторых, если бы я мог переделать свои камеры анабиоза в чаны клонирования, то её можно было бы разобрать хоть на миллионы фрагментов и вырастить столько женских особей, сколько бы позволила мощность техники. Или, не так радикально, совместить первый и второй вариант – медленная репродукция с регулярным забором клеток для клонирования. В-третьих, у меня уже тогда были мысли о создании аппарата Три-Дэ-печати, правда, я тогда же предполагал и побочку. Первую, что напечатанные копии не будут обладать сознанием, что, впрочем, репродукции не помеха, а вот вторая, что при снятии матрицы для печати, сам организм-образец может стать бесплодным. Что, кстати, потом подтвердилось...

Я приподнял брови вторично. А он действительно гений. Единственный в своём роде, но совершенно бесчеловечный типаж. Или все учёные таковы? Если он так относился к «дочери», бесценной и единственной, то чего удивляться его отношению к Базилю и прочим клон-сыновьям, неэксклюзивному расходному материалу для великих планов?

– И что же... ваша сподвижница? – поинтересовался я.

– Сначала молчала, обдумывая, потом спросила, значит ли это, что нормальной жизни у этого существа никогда не будет.

– А вы? – я не знал, чем кончится история, какой «катастрофой», но с нездоровым, почти злорадным любопытством ждал продолжения.

– Да что я мог сказать? – махнул рукой Отец. – Какая ещё нормальная жизнь, что за сентиментальные бредни? Когда на кону стоит будущее целого вида и бессмертие, мы не имеем права рисковать, позволяя столь ценному образцу жить где-либо, кроме охраняемых боксов, подвергаясь опасностям и случайностям обыкновенного человека. К тому же, поскольку воспроизводство нового вида было возможно только с моей спермой, рисковать тем, что эта самка может привязаться к постороннему бесполезному модификанту и тем отсрочить и осложнить свою миссию, было совершенно недопустимо. Разве это не логично, Итон?

– Логично, – сказал я. – А что Изабель?

– Сказала, что замысел Господень предполагает свободу воли для чад своих, и чем вечно жить в тюрьме, работая инкубатором, лучше и вовсе не рождаться.

– А вы? – черноволосая Изабель, вернее, ход её мысли, пробуждали зуд горячей симпатии где-то глубоко внутри. Кажется, люди называют это место душой.

– А я сказал, что во-первых, оно, это существо, вовсе и не чадо Господне, пусть Он по этому поводу не беспокоится, это наших рук дело. А во-вторых, оно и не родится, если быть точным. Это мы его вы-ве-дем. Достанем тогда, когда посчитаем нужным. Не будет ни схваток, ни рождения, ни «появления на свет», ни прочей мистической чуши, связанной с началом жизни. Она бы ещё астрологический прогноз составила для предсказания судьбы! Мы – Судьба этой будущей самки. Мы – Бог. Когда достанем, тогда и будет!

– Полагаю, мою камеру вы распечатывали так же... – пробормотал я. – А что Изабель?

– Поинтересовалась возрастом жизнеспособности образца, – хмуро ответил Отец. – И почему это тогда меня не насторожило? – он вздохнул и горестно сгорбился.

– Что же было дальше? – спросил я.

– Она пришла за образцом на неделю раньше. Каким чудом я в тот день оказался на месте – я уж не припомню... – Отец рухнул на недавно поднятый стул и посмотрел на сцепленные на коленях руки – морщинистую, в старческих пятнах, левой, и переплетённые с ней пальцы кибер-протеза, блестящие, металлические, совершенные, правой.

– Тогда было сложное время, – тихо сказал Отец. – С момента активации вируса прошло тридцать два года. Я только несколько месяцев, как восстановился после анабиоза и ни черта не понимал в окружающих меня реалиях: фракции, Репро-Центры, как они все между собой взаимодействуют и каковы правила игры... Я ни-че-го не понимал в работе своей фракции, к которой был приписан, что уж говорить об Инквизиторах! А у них в то время было много такого, что я и теперь вспоминаю с содроганием, например, практика психокодирования. Говорили, это совершенно надёжный способ добиться желаемой модели поведения или запрета не желаемой. В каждом Репро-Центре того времени стояло оборудование по этой зверской промывке мозгов. Все инквизиторы, работающие в защите Комплекса, были психокодированы. Мне и в голову не могло прийти, что Изабель была способна помыслить подобное! Нарушители, которые шли против внушённых установок умирали от разрыва сосудов в мозгу, причём мучительно, я думал, мне совершенно нечего опасаться, но...

– Что же случилось в тот день? – негромко спросил я.

– Я вошёл в Бункер и увидел за обзорным экраном пять человек в чёрной форме спецотряда инквизиции. Четверо рушили и разбивали оборудование, пол был завален бумагами, стеклом и обломками компьютеров, пятая фигура стояла неподвижно спиной ко мне. Из переходного тамбура, где полагалось переодеваться в стерильные комбинезоны, я заблокировал вход и включил сирену, тогда пятая фигура обернулась. Это была Изабель. В руках у неё был сла́бо шевелящийся младенец: и руки Изабель и только что извлечённый образец были покрыты потёками амниотической питательной жидкости, которая синим киселём сползала на пол. На бумаги, осколки, на чёрные рифлёные ботинки Изабель... А потом её соучастники начали падать и корчиться, из носа, ушей, глаз текли реки крови, и ещё они задыхались, пока бились в припадке, все, кроме неё.

Отец говорил это прикрыв глаза, и человеческая рука дрожала у него на коленях.

– Когда спустя несколько лет у нас с Инквизицией было совместное совещание по поводу психокодирования, я был первым, кто проголосовал против и убедил перейти на альтернативные, технические методы обеспечения безопасности... Правда, не все установки психокодирования до сих пор демонтированы, в некоторых захолустных Репро-Центрах эта пакость так и стоит, закрытая на замок, хотя инструкции, как ими пользоваться все уничтожены.

– Что было дальше? – едва слышно поинтересовался я.

– Дальше... Я увидел, что Изабель шевелит губами, и включил звук из запертого за бронестеклом помещения. «Всё заминировано» – сказала она. «Взрыв через полторы минуты. Вильям, ты ещё можешь успеть открыть заднюю дверь, а я могу успеть унести вашу с Ангелиной дочь за пределы действия плазменных бомб. И пусть Господь судит, жить ей или нет. Ты говорил, что ты – Бог, чтоже, решай! Но помни, что если откроешь, чтобы мы вышли, тебе придётся потом дверь и закрыть, а пока ты будешь это делать, сам выбраться вряд ли успеешь. В любом случае, прощай, Вильям».

– Так вы... открыли им дверь? – спросил я с невольным волнением.

– И держал потом вручную закрытой, давая отойти подальше, пока плазмой не вынесло стекло, а меня не привалило перегородкой, прикрыв от огня. Не всего, одна рука, всё же, сгорела.

– Они выжили?

– Не знаю... Я очень сержусь на Изабель и никогда её не прощу. Если бы я мог вернуться на день раньше – застрелил бы её без сожаления! Но если бы пришлось повторить тот момент... Наверное, я сделал бы так же.

Он тяжело встал и отвернулся к стене.

– Отец...

– Не называй меня больше «Отец»! Никогда! У меня нет ни сыновей, ни дочерей, только долг и работа, и мне так много ещё нужно сделать!

– Но...

– Ненавижу, когда меня так называют! Вся эта сентиментальная чушь слишком дорого мне обходится!