Глава 1
Стайлз приходит в себя и удивлён уже одним только этим.
Он ясно помнит, как мчался за Скоттом через лес, как следовал за ним сквозь снег и стужу, помнит, как лёд вдруг разошёлся под ногами – и вот он уже проваливается в озеро, под тяжесть воды, в яростный холод, и думает: «всё, мне конец». Впрочем, ещё он помнит, как выбрался из-подо льда и брёл, шатаясь, по лесу, промокший, замёрзший и окоченевший, и как отыскал лачугу – дом лесника? – а дальше мысли путались и разбегались.
Но он очнулся. Он жив – он просто не может быть мёртв, когда его грудь словно сдавило тисками, и холод в лёгких мешает вздохнуть, и тело как не своё; и он точно не может быть мёртв, когда так больно. Это всё холод, этот дурацкий холод, такой страшный, что даже не описать. И непривычное оцепенение, от которого, кажется, он уже и дрожать не может. Сознание откликается медленно и тяжело, и всё, что он коротко успевает отметить, – странное дело: спереди ему немыслимо холодно, а со спины –тепло.
Вообще-то, спине блаженно жарко. Неприлично, удивительно горячо.
Он обводит взглядом крохотную лачугу лесничего. Вот дровяная печь – он не смог её растопить, не отыскал сухих поленьев. Его одежда, как попало брошенная на пол, там, где он в спешке стаскивал её, смутно помня навыки бойскаута. Она до сих пор не просохла, и теперь лежит в лужицах тающего льда. А ещё там какие-то шмотки, которых он у себя не помнит.
Так, часть этих тряпок определённо не его.
Он инстинктивно подаётся чуть назад и тут же понимает, что тепло за ним – живое: там кто-то дышит, кто-то есть. Кто-то, кто свернулся рядом с ним, близко-близко, ужасно интимно, обнажённым телом прижавшись к нему со спины. Но Стайлз не помнит, чтобы в избушке лесного смотрителя был ещё кто-то.
Поначалу возникает мысль, что это Скотт. Потому что Скотт уж точно учует его, и найдёт, и не даст умереть этой жуткой, леденящей смертью. Ведь отчасти и Скотт виноват: друг вконец свихнулся и, полуобратившись, ринулся в лес, глухой ночью, замерзать до смерти. Ага, именно.
Вот только по ощущению это не Скотт. Потому что они со Скоттом, конечно, друзья и многое сделают друг для друга, но мужчина – а это, о боже! мужчина! – прижавшийся к его спине, очень горячий и очень, очень голый. И нет такой силы на свете, что заставит Скотта обниматься с ним нагишом, хоть бы даже речь шла о жизни и смерти, будь оно проклято, это обморожение.
Но жар от его спасителя валит как от костра, чересчур для нормальной температуры, чересчур для обычного человека – и раз уж это не Скотт, то список «не совсем людей» резко сокращён.
Стайлз медленно оборачивается – всё болит и сильней пробирает озноб – видит острую линию челюсти и жёстко сомкнутый рот, и что-то в груди – нет, не сердце, конечно, он же не девчонка, а нечто более мужественное – может, рёбра? – болезненно сжимается и он старается не запаниковать. Впрочем, паника требует зверского количества энергии, а кроме того, движений – а ни на то, ни на другое Стайлз сейчас не способен.
— Дерек? — недоверчиво спрашивает он, надеясь, что выйдет тихо, почти шёпотом, но получается скорей какой-то писк. Наверное, всему виной обморожение.
Горячий выдох обжигает шею, словно кто-то с силой выдыхает раздражение:
— Нет, Лидия.
Нет уж, он не собирается думать о прижавшейся к нему обнажённой Лидии. Только не когда рядом голый Дерек, который... Господи боже! У него, кажется, искрит мозг. Кажется, он сейчас тронется крышей, потому что он голый в постели с Дереком Хейлом, и понятия не имеет, что всё это значит, но определённо это полный звиздец, и вся его жизнь это полный звиздец, и наверно, она скоро закончится, вот только между ними должно быть какое-то пространство.
Он слегка подбирается, только думает отодвинуться, но большая, сильная рука ложится ему на грудь, перехватив через талию, и Дерек ворчит: «Не вставай». И Стайлз совершенно уверен, что умрёт от стыда и смущения в ближайшие тридцать секунд.
Он дышит тихими, короткими вдохами, игнорируя тепло, что расходится от ладони Дерека и медленно проникает в лёгкие, и пытается не устроить масштабную истерику.
— Тебе надо согреться, — говорит Дерек, и Стайлз старается не замечать горячего дыхания на шее.
— Мы голые, — выдаёт он; какая-то часть его решила: может, Дерек ещё не в курсе, что его одежда волшебным образом оказалась на полу?
— Повезло, что живой, — резко отзывается Дерек, и Стайлз захлопывает рот.
Правду сказать, он всё понимает. Правило выживания #101: обмен теплом, но от понимания оно не становится менее диким.
Но, впрочем, он жив. Жив благодаря Дереку Хейлу, и, может, проблема ещё и в этом – чем отплатить тому, кто спасает тебя снова и снова? Едва ли существуют открытки по случаю, и уж явно нет таких, что говорят «спасибо за мужественные, спасательные объятия».
Мне не должно быть стыдно, говорит себе Стайлз. Они в лачуге лесничего, в глуши, за окном падает снег, и никто ничего не узнает. Всё, что случается в лесной хижине, там же и остаётся.
Дрожь вдруг прошивает тело, неожиданно и жестоко, и его неудержимо трясёт в тщетной попытке её унять. Зубы стучат, он пробует свернуться в клубок, чтобы согреться...
И скорее ощущает, чем видит, как Дерек смещается вместе с ним. Где-то под покрывалом нога прижимается к его собственной, и руки накрест смыкаются на груди, и очень тёплый подбородок замирает у него на плече. Щека у Дерека ужасно тёплая, щетина чувствуется странно, но не сказать чтобы неприятно, и Стайлз едва удерживается от того, чтоб не податься ближе, не свернуться внутри этого тепла.
— Оно будет волнами, — говорит ему Дерек прямо в ухо, и волоски на шее Стайлза встают дыбом, уж наверно от холода. — Спи.
Стайлз уже не пытается бороться. Он безудержно дрожит долгую минуту, ещё пару мгновений остаётся в сознании из-за непривычно тёплых объятий и закрывает глаза.